Несколько иное предвещание

Не мог… Просто не представлялось возможности… Ты вечно работал, причём работал так усердно, что, кажется, на меня времени вовсе не было. Я не обижаюсь да и сам понимаю, что такое работа. Но…

Ты мне так сильно сейчас нужен…

Это лето проходило довольно интересно. Сначала вернулась мама, да не одна, а с ребёнком. Никогда бы не подумал, что у меня может быть сестра. Но ещё я никогда бы не мог подумать, что я буду видеть… Видеть, как здоровый человек, как все люди. Оказалось, цена за это очень дорогая… — НнАААААА!!! — парень начал выгибать спину, голова тоже рефлекторно запрокинулась назад. Этот хриплый визг разносился по всей квартире, до дрожи пугал моих родных. Да, безусловно они боялись за меня. Я слышал, как мама уводила Эми в другую комнату и запирала дверь, дабы та больше не слышала эти крики. Ногти на побитых руках просто раздирали в клочья уже мокрую от холодного пота простыню, иногда натягивая на пальцы уже застывшие в крови нитки. Сегодня ночью после сказки кровать просто не отпускала меня… — Том!!! — кричала женщина, что сидела на холодном паркете. Она всё это время пыталась оторвать руки сына от проволок, что постепенно начали выпрыгивать из матраса и иногда втыкаться в кожу. — Прошу тебя, очнись, сынок!!! Иногда я мог чувствовать, как на мои расцарапанные в кровь руки капали солёные слёзы, из-за этого боль ощущалась ещё острее. Со лба всё не прекращали скатываться капельки холодного пота, но я, к великому сожалению, никак не мог остановить свой сон… Постоянно… Это слишком высокая цена за то, чтобы смотреть на эту жизнь. Я ведь ничего не сделал, хоть и не буду оправдываться. Я знаю, мама, тебе страшно… Я слышу, как ты в истерике говоришь сухим голосом в трубку, они не приедут из-за такой мелочи… Но, увы, мама…

Гораздо страшнее здесь именно мне…

В этой мрачной комнате совсем нет света, ни капли. Можно подумать, вы меня хоронить собрались… А может… И правильно делаете. Иногда ты бегала к окну, дабы хоть проветрить душное маленькое помещение. Я, блин, невероятный идиот. Своими криками я мог напугать ребёнка. И ты кричишь, бросая телефон на пол, подбегаешь ко мне, прикладывая ко лбу что-то достаточно холодное. Видимо, лёд. Думаю о том, какой же я идиот, но в тоже время мне это приносит невыносимую головную боль, после чего я снова прогибаюсь на этой чёртовой постели, верчусь на ней, как какой-то кот, царапаюсь. Не могу думать, голова просто взорвётся…

Это были верёвки…

Крепкие, переплетённые в несколько слоёв, верёвки. Они просто прожигают кожу, крепко переплетены вокруг шеи, гортани, плеч. Каждый раз они сжимаются всё крепче, нанося очередные красные ожоги. Я не могу это видеть. Как я проклинал в этот момент свои глаза, ведь я не могу их закрыть, не могу отвернуться и не могу не видеть этого…

…не могу смотреть на эти жестокие картины

А больше всего в них пугает именно то, что повязан этими верёвками не я… Силуэт, он мне не знаком… Слишком больно смотреть, как они стягиваются всё туже, пока резко не передёрнутся… Ведь от резких ожогов довольно глубокие раны остаются. На самом деле… Я ничего не сделал, ни в чём не провинился… Если только… Я ведь теперь далеко не невинен… — Нн… ААААА!!! — очередной крик вырывается из уст, окончательно разрывая гортань. Слишком страшно и слишком больно видеть такие сны. Пальцы снова и снова вцепляются в простынь, снова наматывают окровавленные и засохшие нитки на пальцы.

Говорят, у музыкантов самые красивые руки…

Но это далеко не правда…

— Торд, я хотел пого… — но почему, встретившись с твоими серыми глазами, я чувствую, вроде как, облегчение?.. Почему с тобой становится так спокойно, хоть внутри творится полный хаос и я никак не могу его предотвратить?.. Ты смотришь на меня слегка взволнованным взглядом, стоишь напротив, а не можешь подойти. К тебе приближается очередная группа, дабы поиграть с тобой в баскетбол. Ты ведь… теперь тренер. Понимаю, это бесполезно, поэтому больше не собираюсь тебя трогать, больше не собираюсь подходить… А ведь свежий воздух иногда действительно помогает мне «проветриться», успокоиться и привести в порядок все мои мысли. Этот свежий ветер проносится по моим холодным ладоням, лишь иногда заглядывая в те мелкие щёлки, что оставили после себя нитки. Снова, опять… Руки, что давным давно дрожали с начала вчерашнего вечера, тянутся в карман уже давно не чистой худи, в надежде найти там единственное утешение в этой боли — любимую фляжку. Но и этого у меня сейчас нет… — Том… Что у тебя случилось? — я его чувствую… Чувствую этот ненавистный мне запах виски с шоколадом. Чувствую, что ты рядом, что ты со мной. Но и тебе сейчас вряд ли удастся заменить мне дозу алкоголя. Не получится, нет… — Ты хотел мне что-то сказать на баскетбольной площадке… — Н-ничего… — по коже проходит лёгкая дрожь, ведь сейчас ты, стоя сзади меня, закрываешь меня спиной от солнца, медленно проводишь руками по моим локтям, задирая рукава верхней части одежды. — Заливай мне больше, Риджуэлл. — я уже знаю, не поворачиваясь, знаю, что ты начинаешь потихоньку хмуриться. — Знаю, что последнюю неделю у тебя всё вверх дном стоит. Но я не могу ответить на твой аргумент, вовсе не могу и не хочу с тобой спорить, доказывать, что всё нормально. Чёрные глаза медленно зажмуриваются, а плечи невольно начинают вздрагивать. — Я с ней… — медленно, я поворачиваюсь к тебе, вижу твой нахмуренный, но при этом обеспокоенный взгляд. По твоему горлу проходит нервный, в ожидании моего ответа, глоток. Это заставляет, хоть и не надолго, но почувствовать былую боль. Больше я не хочу мучить тебя, выдаю лёгкую улыбку. — Помирился… Знаю, ты недоверчиво смотришь, думаешь, я от тебя что-либо скрываю, не договариваю, но лёгкого прикосновения было достаточно легко и быстро поставить тебя на место, разубедить в сомнениях. Пепельноволосая макушка касается твоих ключиц, явно не имея желания поднимать голову обратно. Ты снова шуршишь кончиком носа по моим волосам, вдыхая запах свежего ветра — и вот я чувствую облегчение. Так легко и свободно, не больно… За этим ощущением из сухих губ разносится томный выдох. Снова я… Возвращаюсь к этому, снова всё скрываю…

***

Этот город снова кажется спящим, словно он и не просыпался. Этот лёгкий ветерок проскальзывает по коже, оставляя за собой табун мурашек. Он иногда трогает и зелёную траву, заставляя ту просто колыхать в ответ. Всегда хотелось… — Ты что делаешь? — медленно бровь изогнулась, выражая явное непонимание из-за того, что Томас принялся снимать кеды. — Хочу пройтись босиком… — тихо проговорил алкоголик, беря в одну руку пару обуви. — Всегда хотел это сделать… И вот маленькая босая нога касается мягкой зелёной травы. За ней другая. Вот уже гитарист медленно ходит по этому маленькому полю, что идёт под склоном прямиком к асфальту, полный радости. — Умеешь ты… — музыкант резко почувствовал, как талию обвили большие ладони, немного прижимая к себе. Он тоже снял свои кроссовки, и мне они кажутся довольно большими. Всегда было интересно, почему твои ноги такого огромного размера. Может быть, было даже завидно, ведь за этот счёт ты довольно высокий. Сейчас ты оставался лишь в серых спортивных носках, что вскоре тоже запачкаются, ведь ты стоишь рядом со мной, на траве. — Ценить эту жизнь… Кожа на щеках резко покраснела, отчего черные глаза резко расширились. Юноша так давно не касался альфы, так давно не чувствовал этот ненавистный, но такой нужный запах. Нижняя губа была прикушена, но Риджуэлл сам не понимал отчего. Сейчас было вовсе не до такой мелочи. Большие ладони медленно начали водить по рёбрам, которые отчётливо торчали из-под ткани одежды, что так плотно «прилипала» к телу. Медленно, норвежец прижал к себе маленькое тело ещё ближе, видимо, хотел согреть. Но от этого только участилось сердцебиение. — Т-торд, щекотно… — слегка сжался черноглазый, стараясь оттолкнуть от себя парня. Получалось это, может быть к сожалению, довольно плохо, поэтому пришлось применить хитрость. Алкоголик сразу же начал в ответ щекотать коммуниста, отчего тот начал негромко смеяться и слегка пошатываться. Но, не удержав равновесия, Ларссон вместе с омегой покатились вниз по траве. — Ты идиот! — негромко шикнул гитарист, продолжая отталкиваться. И ведь, ему так довольно давно не было весело, не было так спокойно и уютно. Ведь рядом с ним он… Слегка злой взгляд отвернулся, продолжая лежать в теплых объятиях коммуниста. Идиоты, они лежали на асфальте, продолжая обниматься. — Я тоже тебя люблю… — прошептал альфа ему на ушко, затем в шутку укусив. После этого он, безусловно, получил подзатылок, но был этим днём доволен. А больше всего было приятно слышать о том, что любит… От этого просто… Крышу сносило…

И ведь… Я научился ценить эту жизнь, научился видеть и запоминать прекрасное…

Но особенно в этой жизни мне хочется запомнить любимого человека. Того, без которого я жить не могу…