Но об этом позже

По улице, освещаемой только редко расставленными фонарями, чей свет расплывается бесформенными пятнами по брусчатке, идет молодой человек. Он опрятно одет, фрак, сшитый по последнему писку моды, несет, перекинув через локоть; создается впечатление, будто он сбежал со званого вечера — шумного и оттого быстро утомившего, — предварительно распробовав несколько видов подаваемого там спиртного. Так оно, впрочем, и было. Ужин в его, Гоголя, честь предложил устроить Пушкин, а Николай легко согласился — все лучше, чем засиживаться дома и выслушивать ворчание Якима на манер: «затворник вы, ей-богу, не бываете нигде, барин, все в своих думах тяжелых». Ах, все приглашенные на ужин только на него и смотрели, одна дама даже попросила подписать томик на титульной странице, чем вызвала у Гоголя неописуемый ужас, потому как он помнил, чем окончилось последнее такое проявление интереса читательницы к его книге. Сочинения имели головокружительный успех — тут не поспоришь, и объяснение этому было лишь одно — Гоголь слишком много всего пережил и, излив свои мысли, волнения, даже страхи (пусть и в юмористическом стиле) на бумагу, сделал невозможное — заставил читателей окунуться во все происходящее в книге, хотя, конечно же, сам Николай никому бы в жизни не пожелал оказаться на его месте. Название… Оно пришло само, вспыхнуло озорным огоньком, как вспыхнули глаза Якова Гуро в их последний разговор. «Я думаю, вы еще долго будете вспоминать эти чудные вечера на хуторе близ Диканьки». Да уж, чудные, нечего сказать. После таких «вечеров» можно остаться заикой на всю жизнь. У Николая Васильевича было какое-то странное желание лицезреть реакцию Гуро, когда тот взглянет на обложку. Наверняка, лицо его скривит мимолетная усмешка, он, возможно, купит томик, спрячет его за пазуху, и быстро выйдет из книжной лавки, улыбаясь своим мыслям. Ни Николай, ни Яков не забудут о том, какие невероятные события потрясли село Диканька осенью одна тысяча восемьсот двадцать девятого года, и книга эта будет служить вечным напоминанием о том лишь для них двоих. Сейчас Николай еле переставляет ноги. Мысли о том, что пить, находясь не дома, ему не желательно, он отбросил еще три часа назад, когда в компании Пушкина осушал уже третий (или четвертый?) бокал «Вдовы Клико». Идея улизнуть с празднества и нагрянуть в особняк Гуро пришла Гоголю в тот самый момент, когда Александр Сергеевич, не взирая на вялое со стороны Николая Васильевича сопротивление, налил ему «еще». Здравой идею назвать было ну никак нельзя — злость и обида на следователя хоть и притупилась со временем, но не исчезла бесследно, оставляя неприятный осадок каждый раз после того, как Николай невольно прокручивал в голове все то, что пережил плечом к плечу с Яковом Петровичем. Полчаса назад погода не предвещала, казалось бы, ливня и хоть каких-нибудь осадков, но сейчас, взглянув на небо, Гоголь видит, что оно потемнело будто на два оттенка, нахмурилось, собирая черные облака, погоняемые ветром. Где-то вдалеке слышится раскат грома. Николай понимает, что гроза сейчас была бы очень некстати, потому как он был далеко от дома, в кармане — ни гроша, и дождь переждать надо будет непонятно где, учитывая то, что все лавки и магазины закрыты на ночь. Представляя, как ему придется бежать по улице под ливнем, раскатами грома и молниями, Гоголь ежится. На нос падает первая капля дождя. Он задирает голову кверху, моргнув. И тут начинается дождь. Крупные капли молотят о нагретую за день мостовую; мимо, как назло, проносится карета, обдавая Николая с ног до головы фонтаном холодных брызг. За стеной дождя уже виднеются мутные очертания высокого дома, и Гоголь прибавляет шаг, смирившись, что промок, и благодаря Бога за то, что место жительства Гуро долго искать не пришлось. Под крышей у двери особняка он воровато оглядывается по сторонам, а затем стучит, сначала тихо, а потом, не получив ответа, колотит в несчастную дверь со всей силы, не обращая внимания на резное металлическое кольцо, предназначенное как раз для того, чтобы обозначить свое тут присутствие. Из особняка слышится сначала ругань, какие-то шорохи и возня, а потом грохот, будто кто-то перевернул как минимум комод. Вскоре тяжелая дверь отворяется, на пороге возникает мужчина, одетый в суконный коричневый кафтан, и чем-то похожий на Якима добродушным выражением лица. — Что угодно? — Угодно видеть гсподина дзнавателя, — заплетающимся языком говорит Гоголь. — Барин не велел никого впускать, поздно уже, ждите до утра, — недовольно буркает слуга, пытаясь закрыть дверь. — А мне… плевать! — Гоголь чуть не падает на пороге, но удерживает равновесие, схватившись за какую-то кованую штукенцию на перилах. — Вы пьяны, — мужчина закатывает глаза, но попытки притворить дверь перед гостем оставляет. — Пьян! — радостно соглашается Николай. Слуга, очевидно поняв, что толковой беседы с нетрезвым и заблудившимся господином не выйдет, прислоняется к дверному косяку и скучающе поднимает глаза к козырьку над порогом, с которого ручьями льет вода. — Андрей, ну что там? — из глубины прихожей слышатся приближающиеся шаги. Усталый, но до боли знакомый голос слегка отрезвляет Николая, заставляя поднять голову, всматриваясь в темноту коридора. Вскоре хозяин особняка показывается на пороге и окидывает беглым взглядом раскисшего Гоголя. На миг последний жалеет, что решился на такую нелепую выходку. — Вы? — тон почти удивленный. На Якове Петровиче шелковый коричневый халат, на носу — очки в тонкой металлической оправе, волосы слегка растрепаны, словно он уже готовился к ночи и читал перед сном, а теперь был вынужден подняться с постели, чтобы узнать, кого принесло так поздно вечером. Гоголь молчит, глядя на Гуро. Понимает вдруг, как, должно быть, смешон и жалок сейчас — промокший до нитки, с волосами, прилипшими ко лбу, в потемневшей от влаги рубашке, запыхавшийся и бледный, дрожащий даже от слабого порыва ветра. Оценив, видимо, положение дел и покосившись на затихшего слугу, Яков, будто невзначай, бросает: — Андрей, будь добр, прибери гостевую комнату. — Так… Чисто там, — мнется слуга. Видно, что покидать порог дома и оставлять хозяина один на один с сомнительным ночным гостем он не хочет. Гуро же смотрит на него с таким неподдельным раздражением, что Андрея как ветром сдувает. — Ну-с, Николай Васильевич, потрепала вас слава-то, — после недолгой паузы произносит следователь. Ветер гонит по небу тучи, а капли барабанят по лужам, пуская по водной глади круги. Неподалеку слышится стук копыт, скрип каретных колес, сердитый возглас извозчика, но вскоре все затихает, остаются только они вдвоем да шелест ливня. На лице Якова играет усталая улыбка, в полутьме почти незаметная. Николаю кажется, что в этот раз он не слышит насмешливых ноток, его голос сливается с шумом дождя. — Вы отвратительно поступили тогда… — начинает он. — А вы сейчас себя ведете отвратительно, голубчик, хотя бы потому, что ломитесь ко мне в такой поздний час, — почти перебивает его Яков, — и вы, к тому же, пьяны. — Из-за вас. Николай остолбенело замолкает, понимая, какую неправдоподобную глупость сейчас сморозил и не имея больше слов, дабы исправить ситуацию. Дождь тоже как-то внезапно затихает, словно вся вода, скопившаяся в тяжелых облаках за прошедшую неделю, уже вылилась на многострадальный город; в воздухе повисает приятная свежесть. — Из-за меня? — Гуро приподнимает бровь и слегка ухмыляется — скорее виновато, чем насмешливо. В темноте этого не видно, но Николай вполне успешно все себе додумывает. И вдруг отчетливо понимает, что Яков Петрович не пытается выгнать его, несмотря на то, что Гоголь завалился к нему так поздно — нетрезвый и до ужаса наглый, а терпеливо стоит здесь и ждет непонятно чего. Гуро ежится от прохладного ветра, скучающе передергивает плечами. Его лицо, подсвеченное слабым светом луны, выглянувшей из-за разбежавшихся облаков, кажется выточенным из мрамора, и Гоголь любуется, ловя себя на желании прикоснуться к точеному профилю. Яков в свою очередь задумчиво скользит взглядом по тёмным вихрастым волосам и пальцам, нервно теребящим край сюртука. И видя, что Гоголь никак не реагирует, а вместо этого с интересом рассматривает его, Якова, лицо, роняет резко: — Вы что-то хотели? А чего он, собственно, хотел? Николай только сейчас осознает, что целью его не было добиться от Гуро извинений или услышать признаний в своей неправоте. А просто… увидеть Якова Петровича. Глупость какая, в самом деле! Но отступаться поздно, и Гоголь выдавливает: — Хотел… Хотел, чтобы вы… Ему становится нехорошо — то ли выпитый алкоголь сказывается, то ли непогода, заставшая его врасплох, дурно влияет на слабый организм. Поэтому Гоголь замолкает, чувствуя, как перед глазами резко становится темно; слышит обеспокоенное «Николай Васильевич, что с вами?» и падает вперед, прямо в руки изумленного Гуро, который — надо отдать ему должное — имеет поистине отличную реакцию, особенно на ночь глядя, потому что подхватывает Гоголя моментально и, тихо ругаясь сквозь зубы, тащит его по коридору в дом, элегантно захлопнув дверь ногой. Прихожая с высоким потолком хорошо освещена, и Гоголь прикрывает глаза, привыкая к яркому свету. Его заботливо поддерживают за плечи, пока он утыкается носом в чужую шею, вдыхая горячий и терпкий аромат одеколона. В глубине дома значительно теплее и пахнет какой-то выпечкой. — Андрей, принеси полотенце, — голос бывшего наставника слышится словно через толщу воды. Мимо как в тумане проплывает большое напольное зеркало, часы с маятником, дубовый резной комод. На стене над комодом висит чей-то портрет, и Гоголю кажется, что господин, изображенный на картине, хитро ему подмигивает. В комнате, куда его приводят, свет не так ярок — его создают лишь несколько свечей в медных кованых подсвечниках, которые располагаются на столе. Плотные гардины задернуты только наполовину. Гоголя усаживают на диван, предварительно откинув покрывало. Голова все еще кружится, так что убранство комнаты и ее хозяин кажутся слегка расплывчатыми. Ему помогают снять намокшую рубашку — отталкивая дрожащие пальцы Николая, Яков собственноручно растегивает пуговицы, стоя на коленях меж разведенных ног Гоголя, и тот на миг заливается румянцем, видя, как Гуро украдкой бросает на него раздетого косой взгляд. Белоснежная и пахнущая чем-то свежим сорочка Якова Петровича оказывается Николаю почти впору. Он слегка запрокидывает голову и только не закатывает глаза от удовольствия, когда чувствует, что волосы начинают аккуратно промокать полотенцем. Рвано вздохнув, Николай со стыдом думает, что ещё чуть-чуть — и он бы застонал от теплых прикосновений, стоило чужим пальцам начать мягко перебирать еще не до конца высохшие пряди. Его хватает только на то, чтобы прошептать: — Зачем… зачем вы это делаете? Гуро откладывает полотенце и садится на край дивана, с минуту задумчиво глядит прямо перед собой, а потом резко поворачивается к Гоголю, оказывается вмиг неимоверно близко от его лица, хватает за воротник рубашки, притягивая вплотную. — Барин, комната убрана, пожа… — слуга, осекаясь на полуслове, останавливается в дверях. Гуро застывает на месте, в следующую секунду он отпускает рубашку Гоголя, поднимается с дивана и мигом оказывается у дверей. — Вот и молодец, а теперь уйди с глаз долой. Андрей поспешно ретируется, а Яков, подождав, когда шаги его стихнут в конце коридора, разворачивается на каблуках к Николаю, устало и как-то даже обреченно вздохнув. — Вы весь промокший, пьяный ввалились ко мне ночью и толком не смогли объяснить причину всего визита. Почти год прошел с нашего с вами последнего разговора, мне казалось, вы должны были уже, хм, стереть меня из своей памяти, — на последних словах он горько усмехается. Николай вскидывается и встает с дивана, сверкая глазами в сторону Гуро. — Я не могу, — голос почти срывается, — не могу, слышите? — Не можете… — протягивает Яков, подходя ближе, — я же негодяй, мерзавец, предатель. Забыли? — Зачем сейчас говорите мне это? — А вы почему не соглашаетесь со мной? — Да потому что я больше так не считаю! С тех пор как мы врозь покинули Диканьку и по сей день я думал только о вас, — глядя на неподдельное удивление в глазах напротив, Гоголь сам начинает поражаться своей откровенности. — Вы меня ненавидели, — говорит как отрезает Гуро, но голос его почти дрожит. — Я вас и сейчас ненавижу, — ложь. Яков Петрович сокращает расстояние между ними и, хватая Николая за плечи, буквально впечатывает в себя. — Да ну? Они сталкиваются носами при поцелуе. Гуро шипит, когда Николай в порыве кусает его губы, обхватывая рукой за шею. У них еще целая ночь, чтобы пересмотреть приоритеты и выяснить, кто же, в конце концов, кого ненавидит.