anxious

Ежегодный плановый медосмотр обычно не вызывал у Гэвина особых переживаний, так как все это было уже очень много раз пройдено. Результат был всегда примерно один и тот же: ему выдавали разного рода брошюрки о вреде алкоголя и табака, иногда советовали дополнительно посетить врача, если случалось так, что ранения, порой получаемые детективом на заданиях, не успевали как следует зажить к моменту осмотра. Гэвин даже пару раз посещал этого самого врача, но, скорее из принципа, а не из-за заботы о своем здоровье. Раны-то совсем несерьезные, да и почти уже зажили вот. Из больницы выписали — значит, здоров, вперед работать. Прием психиатра-терапевта был также включен в список обязательных для прохождения. Оно и понятно, профессия напряженная, временами даже слишком. Еще не хватало с катушек слететь из-за всего дерьма, с которым приходится разбираться. Полицейским выдавали стандартные опросники. Обычно к этому тестированию Гэвин относился так же, как и к любому другому приему врача — не придавал особого значения. Иногда даже посмеивался в мыслях, когда читал вопросы. «Страдаете ли вы от бессонницы?.. Ну ясен хер, что нет, с такой-то работой и посреди рабочего дня отрубишься.» — думал Рид, ухмыляясь. Высыпаться — непозволительное удовольствие для полицейского, со всеми этими дежурствами и расследованиями, поэтому для отдыха использовалась любая свободная минута. «Есть вообще в участке такие лохи, которые ночью уснуть не могут?» — все также не без смеха размышлял Гэвин. Кто бы мог подумать, что через несколько месяцев таким лохом оказался сам детектив. За последние полгода случилось как-то слишком много всего. Конечно, сложности были всегда, но тут прям квинтэссенция какая-то. Риду выпала целая куча тяжелых заданий, включающих в себя в том числе лицезрение… не самых приятных картин. Естественно, человек не мог просто так стереть это из памяти. Хотел бы, очень хотел, но не мог. Он отчасти завидовал андроидам, с недавних времен получившим равные с людьми права (еще одна причина беспокоиться). Эти машины могли просто почистить там свою карту памяти, или что у них в мозгах и жить дальше спокойно, без дурацких загонов по поводу дел, никак напрямую к ним не относящихся. Все чаще Гэвин просыпался по ночам в холодном поту, все чаще чувствовал что-то очень странное, смешанное и непонятное. Со временем ночные кошмары и ставшее обыденным беспокойство прогрессировали, переходя, казалось, на следующий уровень. Некоторыми особенно темными и мрачными вечерами накатывала внезапная волна паники: человеку становилось тяжело дышать и фокусироваться на конкретных мыслях, которые с бешеной скоростью сменяли одна другую, стремительно утягивая в гигантскую черную дыру, куда-то очень далеко за горизонт событий. Там не было ни света, ни рациональных размышлений, ни даже нормальных звуков, как иногда казалось. В то же время пространство давило со всех сторон, сжимая измотанное сознание в крепких тисках как крохотную песчинку. Было одновременно слишком пусто и слишком много всего, как ни парадоксально. В такие моменты размышлять о парадоксах не представлялось возможным, поэтому все, что можно было сказать о подобном состоянии — это то, что это был кромешный ад. Звенело в ушах, было слышно собственное дыхание и биение сходящего с ума сердца. Каждый источник света воспринимался слишком уж ярким, прямо-таки ослепляющим, а любой звук резал ухо и будто проникал внутрь черепа, давя уже изнутри. В голову лезли самые мерзкие мысли, противными нечеловеческими голосами вынуждая Гэвина прятаться от них любыми возможными методами. Поначалу он пытался напиваться, но положительных результатов это не давало, а чаще только усугубляло ситуацию. Рид пробовал отвлекаться, без разницы на что, лишь бы не терять контакт с объективной реальностью — он шел в душ, принимался смотреть какой-нибудь фильм или выходил на улицу подышать свежим воздухом. Такие методы давали лучший результат, чем бездумное пьянство, однако полностью справиться с паникой все равно было невозможно. Чаще всего, чувствуя подступающий грядущий кошмар, детектив сначала минут 20 стоял в душе, то и дело проводя рукой по волосам и изо всех сил пытаясь отогнать тревожные мысли, а потом шел в спальню, с головой укутываясь в одеяло, а лицом утыкаясь в подушку. Совсем не хотелось глядеть по сторонам: измученное воображение рисовало отвратительные образы в человеческом сознании каждый раз, когда его взгляд падал на какой-нибудь темный угол или странную тень, отбрасываемую, казалось бы, привычными предметами мебели. В последнее время Гэвину также слышались странные вещи, с паникой приходил противный звон в ушах, в котором иногда затуманенный страхом разум умудрялся улавливать неразборчивые слова и фразы, вроде «вижу тебя», «повернись» или «я здесь». Сказать, что от этого становилось в разы хуже — ничего не сказать. Рид, стискивая зубы и пытаясь дышать как можно тише, лишь глубже утыкался в подушку, быстро становящуюся мокрой от неконтролируемых слез. Страшно, страшно, страшно, страшно, страшно… Привычное ранее одиночество также с недавнего времени начало давить. Дом полицейского теперь представлялся ему не холостяцким гнездышком, а пустой мрачной коробкой. Она, кажется, ему уже даже и не принадлежала, теперь жилищем владели те самые тени, выглядывающие из-за углов. Овладели они и сознанием уставшего бороться человека. Конечно же, все это не могло не отразиться на работе Гэвина: раскрываемость дел падала, детектив уже успел лишиться премии за прошлые два месяца, но внутренние демоны и не думали сдаваться. Рид опасался, что такими темпами его просто выпрут из полиции, однако ни времени, ни средств, ни сил на то, чтобы сходить к специалисту, просто не было. Наилучшее решение проблемы представлялось Гэвину в игнорировании проблемы, что до какого-то момента даже получалось. Но когда количество панических атак стало достигать семи-восьми в месяц… В момент, когда перед глазами полицейского лег очередной опросник, перед ним встал выбор: отвечать честно или наврать, что все у него отлично. Хотя терапевт и говорил, что правильных и неправильных ответов здесь быть не может, ладони полицейского все равно потели от страха и стыда, когда он все же решился написать правду. Он понятия не имел, что его ждет после таких откровений, но, если честно, он очень хотел, чтобы ему помогли, хоть никогда бы в этом и не признался.