SS

— Пожалуйста, послушай меня. По-правде говоря, я не знаю, кто поймёт меня лучше тебя… Поэтому присядь, мы будем говорить о жизни с человеком, которого я ненавижу.       Они сидят на кухне у Рюноске. Так уж получилось, что сегодня у Дазая появились какие-то неотложные дела, и у Накахары появился шанс потратить свободное время на себя. Откровенно и абсолютно нахально напросившись в гости, он ничего не говорил младшему, прекрасно понимая, что тот уже сотню раз догадался, о чём пойдёт речь. Это было везение или удачное стечение обстоятельств, но квартира Акутагавы и Ацуши сегодня вечером тоже пустовала. Это значит лишь одно: ближайшие несколько часов официально нарекаются часами длинных разговоров по душам. — Дазай-сан… — вдумчиво произнёс Акутагава, тяжело вздыхая. В его голове всё ещё не укладывались события практически полугодовой давности. — У Вас с ним по-прежнему всё сложно? — Нет-нет, — поспешил заверить его Чуя. — Я совру, если скажу, что эта ненависть абсолютна. И что всё реально плохо. Я… Люблю его с такой же страстью, с какой питаю ненависть.       Накахара закуривает. Слишком тяжёлый разговор, но такой необходимый. Если сейчас он не расскажет обо всём, что накопилось, то его разорвёт на части. — Ты готов? — одобрительный кивок и россыпь морщинок на переносице. — Заранее прости, что в качестве жертвы я выбрал тебя. Я больше не могу молчать, мне хочется поделиться этим с кем-нибудь, понимаешь? — Я всё понимаю. Можете довериться мне. — Ха! Тебе я доверяю, мелкий, можешь не сомневаться в этом. Но учти: я буду говорить тебе всё, что лезет в голову. Не вздумай после вызвать скорую, мне ещё далеко до психушки. — Опять Ваш специфический юмор…       Тихая усмешка из уст Накахары и глубокий вздох. Приятный тёплый осадок от сигаретного дыма помогает ему сосредоточиться. Чуя знает, что Рюноске не любит запах табака, кроме того имеет какие-то проблемы с лёгкими. И всё же этот малец терпит все выходки старшего, поскольку дорожит им, как семпаем. Впрочем, разговор не о нём. — Сколько времени прошло с момента, как мы с этим придурком вместе? Неделя, месяц, год? — Четыре месяца, Накахара-сан. — Это официально, — горько усмехается рыжий. Его палец изящно стучит по белой оболочке сигареты, и стлевший табак падает на дно полупрозрачной пепельницы. — Я имею в виду тот самый день, когда я вернулся к нему. Он официальный. А так я терплю этого ублюдка минимум лет пять. Ладно, о чём это я? Счёт времени уже не существует для меня, мелкий. Как и самого времени не существует. Есть лишь день и ночь, и они сменяют друг друга тогда, когда хочет этого Дазай. Звучит бредово, но это так. Я могу проснуться среди ночи, ощущая, как мою шею целуют его горячие губы. От того, как сильно он хочет меня. Могу проснуться от того, что слышу, как он тихо плачет, сквозь сон, уткнувшись мне в спину. И в этот момент в моей голове возникает вопрос: а точно ли я пассив в этих отношениях?       Рюноске смущённо отвёл взгляд в сторону, на что Накахара лишь довольно улыбнулся. Забавно, что разговоры о таких, казалось бы, простых вещах вызывают у кого-то румянец на щеках. — Да ладно, я смутил тебя? Нихуя! Никогда не поверю, что вы с тигром такие невинные, как рисуетесь! Давай, расскажи мне, кто у вас сверху? — Накахара-сан… Мы сейчас о вас с Дазай-саном разговариваем. — Говори. Давай-давай. Или ты хочешь сказать мне, что позволяешь тигру… — Нет! Я… Я сверху, — Акутагава прикрыл руками лицо, тяжело дыша. — Почему я вообще разговариваю с Вами об этом? — Ха, уж прости, — без доли сожаления протянул Накахара. — Что ж, раз уж теперь я узнал ответ на вопрос, который мучал меня всю мою жизнь, могу продолжить.       Этот разговор Чуя вынашивал месяцами в своей голове. Простое эгоистичное желание повесить на кого-то свои мысли и переживания. Но… Разве он не заслужил свободные уши? — Так вот, Дазай. Это он управляет временем, я уверен. Он знает, как сделать так, чтобы я потерялся. Всё просто: существует он, я и его извращенские мысли. Не удивляйся, это действительно так. О, какой же он извращенец!       Чуя удобно откидывается на твёрдую спинку стула и поднимает голову вверх вместе с рукой, что свободна от держания сигареты. Разжимает пальцы и смотрит сквозь них. Между тёмной тканью перчаток проходит тёплый свет от лампочки. Здесь так уютно. — Мои руки… Это единственная его слабость. Я иногда подшучиваю над ним, говоря, что в один день изуродую их. Вскрою вены или сломаю кости. — А он что? — А он целует каждый палец по несколько раз, прижимает мои ладони к своим щекам. Бредит, словно у него жар. Говорит, что никогда такого не допустит. А я таю от этих жестов, но так хочу поиздеваться над ним, такой уж у меня характер. И я издеваюсь. Нехотя одёргиваю руки и самым холодным голосом говорю, что он не заслужил их. И меня. Иногда я сам удивляюсь тому, какой же я идиот, раз играю с огнём. Какой же я придурок, раз решил остаться с человеком, который всякий раз меняется в настроении за долю секунды. Ты не представляешь, мелкий, каким он бывает в гневе. Мне всё чаще хочется умереть, потому что только вечный холод может избавить меня от моральных и физических пыток.       Приходится брать небольшие паузы, чтобы унять невольную дрожь в голосе. — Моё тело всегда было до ужаса хрупким. Так уж вышло, что малейшее неосторожное движение может отразиться огромным синяком. Не знаю, может быть, это гены, плевать. Я знаю лишь то, что для Дазая не существует никаких преград, когда он злится. Он точно однажды убьёт меня, сам того не понимая. Когда я готов выть от физической боли, когда я кричу ему в самое ухо, что больше не могу терпеть — он не слышит меня. Игнорирует. А после что-то щёлкает внутри, и он вновь меняется в лице, бесконечно извиняясь передо мной. Я форменный идиот, потому что прощаю ему всё, что бы он не совершил. Прощаю ссадины на теле, что бесконечно ноют, прощаю яркие пятна засосов, от одного прикосновения к которым, я готов выть от боли, прощаю маленькие шрамы в области шеи от его укусов, прощаю чувство морального угнетения… Прощаю, потому что знаю, что он делает это бессознательно.       Сделав последнюю, самую глубокую затяжку, Накахара вновь взял короткую паузу, чтобы привести мысли в порядок. Столько всего нужно ещё сказать. Рюноске терпеливо ждёт, мысленно восхищаясь выдержке этого человека. Сейчас, представляя себя на его месте, он понимает, что не смог бы вынести и дня с подобным человеком. — Я ненавижу его садизм, но в то же время иногда он заставляет меня чувствовать себя нужным, необходимым, — Рюноске непонимающе выгнул бровь. — Я объясню. Ревность. Этот больной ублюдок ревнует меня абсолютно ко всем. Однажды он закатил истерику, потому что решил, что я изменяю ему с тобой. — Это странно, как минимум, — констатировал Акутагава. — Слишком бредово. Он ведь в курсе, что у меня есть половина, да и я однолюб. — Ты ему об этом скажи. А самое главное — докажи. И всё же, это его собственничество так льстит мне. Что бы он не сделал со мной, после он всегда утыкается носом мне в шею и бесконечно бормочет слова любви. Говорит, что ему дорог каждый миллиметр моего тела, каждая моя мысль, каждая клеточка тела. И я верю ему. Потому что только слепой не увидит того, с каким обожанием он всякий раз смотрит на меня. О, а какой секс в порыве ревности! — Рюноске давится на этом моменте, но Чуя непоколебимо продолжает. — Мне стоит только раз сказать хоть что-то о другом человеке в момент, когда он подхватывает меня на руки — и всё. Ревность в нём закипает с ещё большей силой, он больше не может контролировать себя и свои желания. Мы даже не доходим до кровати… Всё, что мне хочется в такие моменты, это, чтобы он называл меня шлюхой. Своей шлюхой. Он даже в этой ситуации жуткий собственник, каких свет не видел. И я люблю это.       Каждый раз, слыша слово «шлюха», Рюноске волей-неволей прокашливался (а щёки его уже давным-давно приобрели пунцовый оттенок). Не совсем подходящее прозвище для сильного эспера-мафиози. Во всяком случае, это лучше, чем метафора с игрушкой, о которой рыжий рассказывал ранее.       Акутагава любил слушать других людей, изредка вставляя краткие предложения. Но беседы с Накахарой занимали отдельное место в его списке людей, которых следует выслушивать очень внимательно и делать некоторые умозаключения. От каждого слова, сказанного Чуей, Рюноске мысленно чертыхало, а руки и спина покрывались мурашками. — Ты, наверное, думаешь о том, что я сам сумасшедший, раз могу терпеть такое отношение к себе. — Отчасти, — признался младший мафиози. — Я бы не смог. А Вы… Не предлагали ему посетить психиатра? Ничего не подумайте, просто это помогло бы решить много проблем, связанных с поведением Дазай-сана. — Хороший вопрос, — обессиленно вздохнув, он накрыл руками лицо, после вымученно проводя ими по щекам. — Ты напомнил мне один случай. Прости, мне нужно немного времени, чтобы собраться с духом и рассказать… Ты не нальёшь мне ещё чаю? — Конечно.       Пока Акутагава умело орудовал чайником, как боец катаной, Накахара старался унять дрожь. До того неприятный случай, что даже одно воспоминание приносит животный страх. В голове всплывают отрывки этого дня, и от этого хочется впустить в неё пару пуль, чтобы навсегда стереть из памяти эти картинки. — А знаешь что, мелкий. Чай тут не поможет. Давай чего-нибудь покрепче. — Сакэ подойдёт? — Ага.       Внутри Рюноске зарождается тревога. Он знает, что Накахара не умеет пить в маленьких количествах. Другими словами, руководствуется логикой «Всё или ничего». А если он напьётся, то до дома его донесёт только святой дух. — Вы уверены? А… Дазай-сан… Что он скажет на это? — Да пошёл он нахуй! Знаешь, на чём я вертел этого Дазай-сана? — Избавьте меня от подробностей…       И вот, после живительных глотков алкоголя, Чуя наконец-то собирается с мыслями и решается рассказать. Вновь пережить тот самый жуткий день в его жизни. Во всех пониманиях. — Это было в декабре. На числа у меня память плохая, да и это не так важно. Помню только, что на улице было настолько промозгло и противно, что хотелось просто сидеть дома и никуда не выходить ближайшую вечность. Естественно, у мистера я-меняю-настроение-по-сто-раз-на-дню-Осаму участились сопливые закидоны. Не скажу, что это было особой проблемой для меня, но жуть брала верх. Он мог подшучивать надо мной, пока мы шли домой с работы, но как только мы пересекали порог квартиры, он мгновенно закрывался в себе. Уходил в ванну, а потом выходил с порезами на ляжках. Как депрессивная девочка-подросток, честное слово. Сколько бы я не пытался выяснить причину и уж тем более, как бы я не пытался отговорить его не делать подобных вещей, Дазай просто не слушал меня и продолжал делать это. — По-моему, это нормально. Я имею в виду, он всегда был таким. Носил с собой своё руководство по суициду, практиковал различные способы. — Да, но это было до того, как… Ну, ты сам понимаешь. В ту самую неделю он сказал, что больше ему не нужна эта книга, и что весомых причин для суицида он не видит. Я согласился с ним, немного радуясь в душе. «Наконец-то у него появился мозг», — подумал я. Эта книга валяется в его загородном доме, но какой в этом толк, если он знает её наизусть? И однажды я сорвался на него.       Чуя поморщился то ли от вкуса саке, то ли от горечи воспоминаний. Потёр двумя пальцами переносицу, в очередной раз мысленно ругая самого себя. — Не знаю, что на меня нашло тогда, но я орал так, словно я болельщик на спортивном состязании. Он сначала просто молчал, не понимая меня, а после стал успокаивать. Говорил мне, что всё в порядке, что он не собирался заниматься этим всерьёз. Просто у него такой период. А я продолжал злиться и разносить всё вокруг.       Сейчас в его сознании этот вечер вновь обрёл краски. Ярко-красный цвет кровавых пятен на бинтах, леденяще-холодный цвет глаз Накахары, что пылает яростью. Он по привычке разбивает хрустальную вазу с уже завявшими цветами, и на полу появляются прозрачно-белоснежные осколки. Дазай готов поклясться, что вазы они покупают каждый месяц, но это вовсе не важно. Важно лишь то, что Чуя не собирается успокаиваться. От него прямо разит бешенством и какой-то скрытой обидой. — Ты, блять, серьёзно, да? Серьёзно? Период? Какой же ты эгоист, Дазай. Самый настоящий эгоист.       Осаму делает шаг навстречу к рыжему, желая обнять того и успокоить. Согласиться с этими словами. Заверить, что больше такого не повторится. Но нет. — Чуя… — Заткнись! Не подходи ко мне, — Дазай игнорирует его слова, но тогда Чуя переходит к запрещённому методу. — Не подходи, я сказал.       Он поднимает с пола довольно крупный осколок и приставляет его к руке. Клин клином вышибают. Дазай останавливается. Сработало. — Двинешься с места — я клянусь, что изрежу их. — Не надо, — в его голосе присутствуют нотки испуга. — Страшно тебе, да? Страшно-страшно. А теперь представь, каково мне, когда ты выходишь из этой чёртовой ванной с новыми шрамами. Или ты считаешь меня полнейшим дураком, который не замечает, что у тебя на шее появляются новые рубцы от верёвки? Так вот, открою тебе секрет: я не последний лох. Чем ты вообще думаешь, когда делаешь это снова и снова? — Чуя, я правда больше не буду. Успокойся. — Нихуя неубедительно! Ты уже говорил мне, клялся, что не станешь. Почему ты продолжаешь каждый день запираться в этой блядской ванной? Мне снести водопровод? Забить дверь? Что мне сделать?       Сейчас Дазай чувствует себя ребёнком, которого отчитывают за плохое поведение. Отчасти так и есть. Стыдно. Стараясь загладить вину, он наивно спрашивает: — Прости? — Прости, да? Это всё, что ты можешь мне сказать? Серьёзно? Как ты можешь быть таким спокойным, когда я колочу в дверь, мысленно ловя инфаркт? Когда я уже готов рыдать, сползая по этой двери? Почему ты не говоришь мне ни слова в эти моменты?       К горлу подступает ком, а глаза уже начинает щипать, но Чуе просто плевать. — Я думал, что ты не захочешь знать об этом. Я не хотел снова делать тебе больно. — Молодец. Правильно. Но, знаешь, что? Ты сделал. — Чуя, тебе нужно успокоиться. Давай спокойно обо всём поговорим. — Мне? Успокоиться? Это тебе надо перестать быть таким эгоистичным ублюдком. А хотя… Я знаю. Знаю решение проблемы.       С этими словами он молча направился прочь из дома. Несмотря на Дазая, который прилип к нему, как лист осины, он с усердием обулся, накинул плащ и шляпу, игнорируя его слезливые бредни. Грубо отпихнул его от себя, выходя за дверь и на всякий случай прихватив связку ключей Осаму. — Чуя… Скажи, что ты вернёшься.       Теперь они поменялись местами. Не всегда ведь Накахаре убиваться у двери. — Не знаю, — небрежно бросил он. Пусть этот придурок прочувствует его эмоции на себе.       Крайняя нервозность не давала покоя рыжему. Ещё и погода была просто отвратной. Поэтому на длительную прогулку и самокопание его не хватило. Пить не хотелось, да и прохладный воздух был чрезмерно отрезвляющим. Чуть присмерив свой пыл, он решил вернуться домой, ожидая одного из двух исходов. Первый — рыдающего Осаму, который готов молиться всем существующим Богам за то, что они вернули ему Чую; второй — очередную стадию садизма, но ведь это можно терпеть, верно? Они потом обязательно поговорят обо всём, придут к компромиссу, и всё… Наладится? К чёрту всё, Чую изнутри съедает совесть, твердящая о том, что он устроил скандал на пустом месте. С другой стороны, он очень переживает за Дазая, а значит, это далеко не пустое место.       А далее всё покрывается туманной пеленой. Он помнит, как увидел, что в их окнах горит свет. Помнит, как в окне их спальни он увидел его силуэт. Слишком высокий и… Чёрт, он что, собрался вешаться?       Сердце моментально подпрыгивает к горлу, которое, к слову, неприлично пересохло от волнения. Дверь. Замочная скважина. Ключ. Дрожащие руки. Он вбегает в квартиру, буквально вышибая дверь с ноги. — Дазай!

Он угадал. Этот придурок собрался вешаться. На этот раз серьёзно.

      Накахара судорожно обнимает его ноги. Сейчас он выше, чем обычно, но это не важно. Важно, что эти ноги всё ещё твёрдо стоят на табурете. Главное, что он успел. Ещё какое-то мгновение, и его бы уже не было в этом мире. Чуе кажется, что он забывает, как нужно дышать. Подсознание предательски рисует в его воображении картину этого события. Он представляет, как в карамельной радужке навсегда потухнет свет, как чёртова петля стянет его шею (на сей раз слишком сильно), и его собственные ноги начинают дрожать. — Дазай, — он больше не может сдерживать в себе слёзы. — Дазай… У-убери… Петлю… Я здесь, всё в порядке, — он всхлипывает. — Всё хорошо, я вернулся. Не обижаюсь, правда. Дазай, убери петлю, я не хочу, чтобы ты…       Осаму осторожно вынимает голову из петли и запускает дрожащие руки в рыжие волосы. Чуя замирает. Руки Осаму такие холодные. Но эти руки он знает так же хорошо, как и свои. Он мысленно твердит самому себе, что всё в порядке, что всё хорошо, но успокоиться так и не может, как и не может поверить в реальность происходящего. — Хорошо, что ты вернулся, — голос Дазая прошибает Чую электрическим током. — Хорошо, что ты жив, — говорит он, после сильно впиваясь руками в ткань штанов и рыдая так, что не хватало сил даже вобрать в лёгкие воздуха. — Я не помню, когда успокоился. Не помню, как оказался в кровати… Помню лишь то, как он бесконечно извинялся передо мной, а потом серьёзно пообещал, что такого больше никогда не повторится. Он мог умереть, мелкий, представляешь? По-настоящему умереть. Он тогда сказал, что серьёзно собирался повеситься. Не так, как обычно, а прям намеренно. Если бы не вышло, то в его пистолете всегда есть пара пуль, понимаешь? Он всё продумал на несколько шагов. А всё потому, что он сказал, что не может представить своей жизни без меня. Что ему очень стыдно за своё поведение. — Главное, что всё обошлось, верно? — постарался успокоить его Рюноске. — Ведь Дазай-сан по-прежнему жив, и он с Вами… — Да, но я, блять, так испугался. Боялся потерять его, — он осушил очередной стакан и посмотрел на свои дрожащие руки. — Видишь, до чего меня этот ублюдок довёл? Когда такое было, чтобы я так сильно переживал за кого-нибудь? — Это любовь, Накахара-сан. Признайтесь, что Вы любите его. — Ну да, — он выдавил из себя горькую улыбку. — Люблю. А что мне ещё остаётся делать?       Акутагава смотрит на это страдальческое выражение лица Накахары и не может сдержать нервного смешка. Он вспоминает интонацию, с которой тот сказал это «А что мне ещё остаётся делать?», и его разрывает задорным смехом. — Чего это ты ржёшь, мелкий? — щурится рыжий. — Ничего. Простите.       Чуя стукает его по плечу и сам улыбается. Взгляд уже давно расфокусирован, не стоило ему столько пить. — Ты прав, это смешно. Но разве я буду собой, если прямо так скажу, что я люблю его? — Ну да, это же Вы. Я бы сказал… Ни секунды без выебонов. — Ты и такие слова знаешь! Вот это мой ребёнок! — от переполняющих его радостных эмоций, Накахара энергично ударяет кулаком по столу, после иронично грозя пальцем. — Вот же, Рюноске, вот же сукин сын!       Смешивая слова с театральным кашлем, Акутагава цедит, через кулак: — Я не ваш сын. — Я бы пошутил, что ты приёмный, но ты обидишься. — Вы уже пошутили… — Я ещё, — он икнул. — Ещё не шутил. — Думаю, на сегодня разговоров достаточно, да? — Верно думаешь. — Ну и зачем ты так нажрался? — спокойно спрашивает Осаму, несущий тушку Чуи на спине домой. — Мне, конечно, не трудно было тебя забрать, даже в радость, но… Я требую объяснений. — А что, мне уже и выпить нельзя? — Можно. Я о другом спросил.       Рыжий чуть наклоняет голову в сторону, чтобы лучше видеть лицо Дазая, и широко улыбается. Тыкает пальцем ему в щёку и рассуждает вслух: — Зачем? Ах, зачем-зачем? Ты правда хочешь знать?       Осаму молчит. Придётся сказать. — Я слишком пьяный, чтобы круто съязвить, поэтому скажу честно. Я сделал это, потому что люблю тебя. — Ты… — Тс-с-с, — руки, облачённые в чёрные перчатки накрывают рот Дазая, призывая к молчанию. — Сейчас ты заткнёшься и забудешь о том, что я сказал.       А больше и говорить ничего не нужно. Всё и так понятно. — Помнишь, ты говорил мне о походе к психиатру? — внезапно интересуется он. — Боюсь, что в случае госпитализации, нас положат в одну палату.       Чуя усмехается. — Ненавижу тебя. — Знаю… Знаю.