Часть 1
17 сентября 2018 г., 00:22
У каждого есть маленькие тайны. Кто-то выпивает на два бокала вина больше, чем говорит, кто-то убивает на два человека больше, чем следовало. Порой — почти всегда — это один и тот же человек.
Дазай знает тайны почти каждого человека в городе. Чаще всего они скучные и однообразные. С грубой пошлостью, неуемной похотью и откровенной жадностью. Это утомляет и сводит скулы банальной тоской.
У Дазая тоже есть маленький секрет. И он никогда в жизни не расскажет его никому. Нет, он не справляет нужду в подворотнях, возвращаясь из бара, не обкусывает шоколадное печенье, слизывая глазурь, не спит с пистолетом под подушкой, хотя в его случае это было бы не тайной, а необходимостью.
Дазай просто не может удержаться от прикосновения к Чуе, когда тот спит. Когда они росли, жили в одной комнате, Дазай уже тогда не боролся с собой, и, стоило Чуе уснуть, он выбирался из-под одеяла и, тихо ступая босыми ногами по слегка скрипучему полу, оказывался у чужой кровати, склонялся над ней, задерживая дыхание, и медленно-медленно касался прохладной щеки. Тогда лунный свет часто падал на лицо Чуи, и его кожа будто серебрилась под мягким сиянием.
Наверное, это именно тогда стало маленькой — огромной — тайной Дазая и еще одним пристрастием наравне с желанием вспороть себе тело или повесить камень на шею, чтобы пойти ко дну.
На самом деле, Дазай не лжет себе, он знает, что давно уже на дне. На дне горящих искренней злостью синих глаз-океанов, и выплыть на поверхность за глотком кислорода с каждым днем хочется все меньше.
Особенно когда гравитация не твой союзник.
Время идет неумолимо быстро, они оба взрослеют, становятся сильнее и осторожнее. Поэтому уже давно спят настолько чутко, что и скрип половиц в соседней комнате заставляет открыть глаза и прислушаться, уверяя себя лишь через несколько секунд, что опасность не грозит.
Конечно, они не делят больше спальню. Конечно, у Дазая нет ни единой возможности снова увидеть спокойное лицо Чуи, без нахмуренных бровей и остро-пренебрежительных складок возле губ. Это не убивает, конечно, и Дазаю немного жаль.
Когда Дазай впервые пользуется своей способностью, чтобы снять порчу с Чуи, и тот теряет сознание практически у него на руках, Дазай вдруг понимает, какой шанс ему подкидывает судьба. Нестерпимо хочется, чтобы минуты тянулись так долго, что превращались в бесконечность, наполненную собственным горячим дыханием и устало-умиротворенным лицом Чуи.
Дазай касается кончиками пальцев его лба, скулы, очерчивает линию губ и едва гладит подбородок. Удивительно, что его, Чую, способного за несколько мгновений разнести всю Йокогаму, спасти может только Дазай. Это удовлетворяет самолюбие и немного щиплет нервы. Дазай закусывает губу, не сводя взгляда с бьющейся под кожей жилки на шее, но следом касается совсем не ее, хотя где-то под языком свербит.
Вместо этого он цепляет запястье Чуи и подносит его к губам, дает себе только мгновение, а после решительно и коротко касается поцелуем и тут же отпускает, словно боясь, что Чуя тут же откроет глаза.
Это по-настоящему сводит с ума, Дазай иногда чувствует себя по-настоящему безумцем, потому что не сдерживает себя, когда Чуя следующим вечером в баре отнимает бокал с вином от лица, и в уголках губ у него остаются красные следы, которые моментально хочется стереть. Чуя сначала непонимающе смотрит, а после Дазай с громким смехом уклоняется от удара и говорит, что просто хотел помочь, ведь Чуя так щепетильно относится к своему внешнему виду. А внутри все дрожит и проклинает его, ведь Дазай умеет контролировать и себя, и всех вокруг, но такой простой жест не смог удержать только в собственной голове.
Дазай терпеть не может, когда к Чуе дотрагивается кто-то другой. Словно его собственные возможные касания вырывают из-под пальцев. Это злит и заставляет чуть сильнее сводить к переносице брови. У Дазая и так слишком мало возможностей коснуться, чаще всего после нейтрализации порчи. И где-то внутри мерзкий голос шепчет о том, что можно провоцировать больше и чаще, чтобы Чуя терял контроль. Дазай давит в себе и голос, и свое желание поддаться, знает, как долго Чуя восстанавливается каждый раз, и тогда теряется даже возможность его увидеть.
Почему-то он никогда не представляет Чую обнаженным. Рядом с ним, тесно прижавшимся и сосредоточенно дышащим или, может, громко стонущим и не сопротивляющимся ни единому прикосновению. Даже когда Дазай ублажает самого себя в душе и спальне, он не представляет Чую в кровати или зажатым у обшарпанной стены. Только в одежде, со слегка растрепанными волосами и яростным блеском в глазах, в которых Дазай все еще захлебывается.
Он отдает себе отчет, что это далеко от нормальности, но зашел слишком далеко, чтобы пытаться в себе разобраться.
Зато Дазай может представить, как Чую раздевает и вдавливает в мягкую кровать кто-то другой. От этого сводит зубы, потому что кем-то другим чаще всего в мыслях бывает Мори. Дазай задерживает взгляд, когда Мори задерживает руки на вороте рубашки Чуи, поправляя ее с преувеличенной заботой. Чуя обычно не спорит, только хмурится и кривит губы, но выказать недовольство не решается. Мори это устраивает, Дазая — ни капли.
— Вот так, Чуя-кун, тебе нужно быть аккуратнее, ты все-таки из Портовой мафии, а не из своры бездомных собак, — уголки губ Мори немного приподнимаются, и Дазаю кажется, что вот-вот — и Чую потреплют по волосам, как нашкодившего щенка.
Мори так часто делает: поправляет, говорит отечески-наставительным тоном, а после каждый раз на одно лишь мгновение кидает изучающе-насмешливый взгляд на Дазая. И у того в голове стучит: он знает, он, черт возьми, знает.
У Двойного Черного не бывает слишком простых заданий. Это — не исключение. И Дазай, искоса поглядывая на взвинченного Чую, ощущает туманное беспокойство. Они останавливаются в узком проходе между зданиями, и Дазай уже готов протянуть руку, чтобы задержать, сжать сильнее за плечо и заставить собраться, сказав что-то определенно глупое и отрезвляющее. Но Чуя делает еще один шаг, и между ними возникает встревоженный Акутагава, пришедший с подкреплением.
«Ты же не умрешь в таком отстойном прикиде?» — их собственное «будь осторожен» — так и остается на кончике языка, а Чуя теряет шляпу и перчатки через считанные минуты, покрываясь порчей и сгорая в ней практически дотла, когда Дазай успевает ухватить его за локоть, привычно пережидая несколько мгновений и утягивая на себя.
Они немного в стороне от основного поля боя, где Акутагава успешно справляется с выжившими врагами. Чуя теряет сознание практически моментально, не обронив въевшегося оскорбления. И Дазай вновь упивается кратковременной свободой, касаясь сухими и обветренными губами нежной кожи запястья, чувствуя, как все еще зашкаливает чужой пульс.
Он постоянно теряет контроль над временем, закрывает глаза и почти сам падает рядом с Чуей от нездорового удовольствия, шумно выдыхая и все-таки осторожно отсаживаясь, напоследок пропуская мягкие волосы Чуи сквозь пальцы.
— Ты всегда так громко дышишь, — вдруг хрипит Чуя, разлепляя глаза и смотря так ясно, что сердце пропускает пару ударов перед тем, как Дазай широко улыбнется и скажет:
— А ты всегда так драматично падаешь к моим ногам, дыхание просто перехватывает.
У каждого есть маленькие тайны. Кто-то недостаточно глубоко режет вены и вешает на шею слишком легкий камень. Кто-то так сильно изнывает от скуки, что забавляется с чувствами других людей. Порой — почти всегда — это один и тот же человек.
У Чуи тоже есть маленький секрет. Он всегда спит немного дольше, чем дыхание Дазая держится на его коже.
