Балерина

      Что такое свобода? Таким вопросом рано или поздно начинает задаваться каждый. Обычно этот момент наступает, когда чувствуешь, что кто-то пытается приручить тебя и заставить следовать бесконечному числу каких-то правил и устоев, о которых ты раньше понятия не имел и которые тебе совершенно не нравятся. Только тогда невольно задумываешься о том, что раньше, хотя ты и был вечно голодный, замёрзший, избитый и шатающийся от слабости, ты именно жил — поступал, как хочется тебе, мог пойти практически куда угодно, и тебя не стесняли никакие рамки. А сейчас ты сыт, тепло одет, имеешь всё, о чём раньше даже не смел и мечтать, но сидишь в подобии золотой клетки: вечно за тобой присматривают, дёргают, не дают и шага самостоятельно сделать, лишили даже такого удовольствия, как просто пошататься в одиночестве по улицам. И в голову невольно закрадываются мысли о том, что лучше бы всё оставалось так, как было, эта постоянная опека и надзор очень быстро начинают раздражать, как и правила поведения, которым тебя пытаются заставить следовать. Не шатайся в одиночестве, не ругайся, не кури, не пей, не груби старшим, не режь вены, не лезь в петлю — список можно продолжать до бесконечности, всех радостей лишили.       Хрупкий подросток, сидевший на лавочке возле небольшого фонтана и то и дело ёжившийся от дувшего холодного ветра, поморщился, отводя забинтованной рукой назад растрёпанные чёрные волосы, и на автомате запустил вторую руку в карман висящего на узких плечах слишком большого пальто. Не нащупав там того, что искал, он скривился и поджал под себя худенькие ножки в белых гольфах, нахохлившись, как маленькая и очень сердитая птичка. Всё время вылетает из головы, что сигареты у него постоянно отнимают и стараются сделать всё, чтобы он бросил. А Осаму не может сделать это вот так просто — плохо ему становится без сигарет, ломает, как наркомана, и всё подряд начинает раздражать. Никогда ещё Дазай не мечтал убить своего благодетеля так, как сейчас. Мало того, что ему стоило огромных усилий сбежать из-под надзора, чтобы просто побродить, как привык, по городу и подумать о своём, так теперь ещё и отсутствие сигарет обнаружилось, и вылазка, получается, стала отчасти бессмысленной.       — Чёрт… Ну вот куда мне следует прятать сигареты, чтобы он не нашёл? — Осаму заскрипел зубами и, запрокинув растрёпанную голову на спинку скамейки, уставился прищуренным карим глазом в затянутое серыми облаками небо. — Вот уж не думал, что когда-нибудь буду мечтать вернуться в трущобы… Может, дать дёру, пока не поздно?       Год. Уже чёртов год он болтается в таком положении без возможности двинуться вперёд или назад. Время словно остановилось, полностью стерев границы между «до» и «сейчас», до такой степени, что Осаму иногда невольно думал: а было ли это всё вообще? Был ли квартал бедных, была ли бесконечная череда тяжёлых дней выживания среди агрессивно настроенных сотоварищей по несчастью, голод, ночёвки на улице под открытым небом? Была ли на самом деле эта тонкая рука в белой перчатке, что протянулась к нему, словно из какого-то другого мира, собираясь вытянуть из этого ада? Или же ему это лишь приснилось? Эти странные раздумья необычайно злили Дазая и заставляли время от времени совершать такие вылазки, чтобы в очередной раз напомнить себе о том, кто он на самом деле есть. Прошлое тяготило его — но отбрасывать его прочь мальчик не желал, боясь, что тогда он окончательно превратится в куклу без собственной личности.       Сегодня, впрочем, Осаму убегать вроде и не собирался, как-то само собой получилось. Он гулял, как обычно, в сопровождении двух здоровенных шкафов в чёрных костюмах, которых к нему приставил занятый делами мафии Огай Мори, и ни о чём таком не думал, а потом в одном антикварном магазине вдруг увидел маленькую фарфоровую статуэтку балерины. Старенькая, с тонко выписанным личиком, кое-где потёршимся золотом и отколотым кружевом на белой юбочке и подклеенной ножкой, она всё равно казалась такой красивой, летящей и воздушной; юноша невольно засмотрелся на неё. На беду, у Осаму, психически нестабильного и в каком-то плане больного ребёнка, всегда было слишком уж богатое воображение — он невольно представил такую же балерину, только живую; как она с такой сломанной ногой выходит на поклон на сцену, выгнув спину и совершенно не подавая виду, что ей больно. На лице с таким трудом удерживаемая улыбка, пуанты туго стянуты, а тонкие руки взмывают вверх, как будто привязаны за верёвочки, как у марионетки. А ведь и он сам словно когда-то был на её месте, так же, стараясь не морщиться, вставал на сломанную ногу и вымученно улыбался мужчине в чёрно-красном пальто, оглядывавшему его цепким и одновременно жалостливым взглядом красноватых глаз.       Этого хватило, чтобы на глазах выступили слёзы; воспользовавшись тем, что охранники на что-то отвлеклись, Осаму развернулся и помчался прочь, путаясь в полах длинного пальто. В ту секунду Дазай даже не подумал о том, как ему потом всыпят за такое, тело сработало быстрее головы. Он просто бежал со всех ног без остановки, не зная, куда направляется. До квартала бедняков мальчик не добежал — он знал, что туда вообще лучше лишний раз не соваться, это опасно — забился в самый конец аллеи ближайшего парка и теперь сидел на лавочке, пытаясь всё переварить и сообразить, что ему делать. Да ещё и сигарет, припрятанных в кармане, на месте не оказалось, Мори, видимо, всё же их обнаружил. Обычно эти вылазки заканчивались одинаково — Огай максимум через пару часов после побега ловил мальчишку, отвешивал пару пощёчин и всячески ругал, Дазай слушал его, опустив в пол злобно сощуренный глаз и поджав губы. А спустя буквально день всё повторялось снова, строптивый подросток удирал, Мори, прихватив пару своих подчинённых, отчаянно его ловил, опять бранил и держал какое-то время при себе, и снова по кругу. Осаму надеялся, что рано или поздно Огай поймёт, что наказывать воспитанника бесполезно — тот всё равно сбежит на улицу, если захочет — и даст ему толику свободы, или же мужчине элементарно надоест бегать за упрямым Дазаем, и Мори предпочтёт оставить его в покое.       Отчасти юноша, конечно, понимал, почему Огай так за ним присматривает и не хочет отпускать от себя. Дазай знал, что для наставника он не только объект заботы, но ещё и обладатель уникальной сверхспособности и важный свидетель. Мори явно опасался, что если мальчика отпустить гулять одного, он может легко убежать и исчезнуть, растворившись в Йокогаме, словно его и не было никогда, и не видать тогда мужчине законного места босса, как собственных ушей. Даже понимая, что наставник не позволит никому, в том числе себе самому, нанести подростку вред, Осаму одновременно опасался: а что, если случится так, что сейчас Огай с него пушинки сдувает, а вот станет полноценным боссом — и мигом избавится от вредного мальчишки, который, к тому же, чересчур много знает? Дазай не хотел думать об этом, но и не думать совсем не мог, его это всё же беспокоило.       — Эй. Малыш, ты чего сидишь тут один? Заблудился?       Осаму, вздрогнув, приподнял голову. Прямо перед ним стоял полноватый мужчина средних лет, одетый в полицейскую форму. Его лицо казалось добродушным, но настороженным, и на нём без слов читалось беспокойство.       — Нет, офицер. Я просто сижу и жду своего папу, — Осаму улыбнулся и по-птичьи наклонил черноволосую голову.       Тревога на лице мужчины сменилась лёгким удивлением, глаза расширились. Дазай усмехнулся. Понятно, полицейский, как и многие его коллеги до этого, попался на внешность подростка и решил, что видит перед собой маленького ребёнка. Огай, обладавший явно нездоровой тягой к детям, одевал своего воспитанника, как куклу, покупал ему в основном белые рубашки, порой даже с кружевами и оборками, завязывал поверх воротника шейные платочки и галстуки, застёгивал на нём тёмные пиджаки, смахивавшие на часть школьной формы, натягивал шорты или узкие брюки, ботиночки с пряжками, белые гольфы. Дазай и так из-за худобы и небольшого пока роста смотрелся младше своих лет, а подобная одежда только усиливала эффект — в таких нарядах четырнадцатилетний Осаму, пока молчал, иногда и вовсе сходил за десятилетнего. И он уже привык к тому, что полицейские на улице то и дело берут его за плечо и, присев на корточки, тревожно спрашивают: «Потерял маму, крошка?»       И надо было видеть лица этих полицейских, когда «крошка» открывал рот и прокуренным, хриплым голосом отвечал: «Нет, просто гуляю». Как правило, служители закона мигом отставали, поняв, что он не такой уж и малыш и вполне может сам о себе позаботиться.       — Уверен? — всё так же тревожно спросил мужчина.       — Конечно. Если бы я потерялся, я бы сам к вам подошёл, — юноша прижал ко рту кулачок. — Подошёл бы, заплакал и попросил помощи.       — Ну, тогда ладно, — успокоенный полицейский поправил фуражку и собрался уже отойти от него. А Дазай вдруг почувствовал запах сигаретного дыма; у него мигом потемнело в глазу.       — Офицер, — он дёрнул мужчину за рукав, тот обернулся и посмотрел на подростка. Осаму умоляюще округлил глаз. — У вас сигаретки не найдётся?       Тот окинул его недоверчивым взглядом.       — Может, и найдётся, а зачем тебе?       — Курить хочу, умираю, — простонал Дазай, — а свои дома забыл.       — Такой маленький, а уже куришь? — полицейский укоризненно покачал головой. — Нехорошо.       — Да не маленький я, дядя, вы что, по голосу не слышите? Ну пожалуйста, я вас очень прошу.       Мужчина многозначительно хмыкнул.       — Не маленький, говоришь? Сколько же тебе лет?       — Четырнадцать, — гордо отозвался Осаму, — пятнадцать через пару месяцев исполнится.       — Что-то не похоже, — служитель закона слегка прищурил глаза. — Да даже если и так, всё равно молодые люди четырнадцати и пятнадцати лет курить не должны. А папа твой знает, что ты сигаретами балуешься? Думаю, ему это не понравится.       — Но его же тут нет, и он в ближайшие минут двадцать точно не появится, сигарета успеет сгореть. Прошу, дяденька, — мальчик напустил на лицо самое печальное и милое выражение, на которое только был способен, широко распахнул и без того огромный карий глаз, сморщил вздёрнутый нос, задёргал губами.       — Нет, — спокойно, но весьма жёстко отрезал полицейский. — И лучше бы тебе завязать, пока организм ещё может бороться с отравой.       — Сигаретку жаль? — Осаму наморщил прикрытый длинной чёлкой и бинтами лоб.       — Нет, просто забочусь о твоём здоровье.       — Но оно моё, что хочу, то с ним и делаю, — отбрил Дазай.       Полицейский секунду недоверчиво глядел на него, потом тяжело вздохнул, вытащил из кармана пачку, открыл её и протянул мальчику. Было во взгляде этого подростка что-то такое, что заставило дать желаемое, что-то смахивающее на гипноз, тёмное и тяжёлое. Осаму выудил из недр коробки тоненькую цигарку, зажал её зубами, нашёл в кармане пальто зажигалку, раздражённо пощёлкал ей и затянулся. Выпустив дым, он счастливо улыбнулся и откинулся на спинку скамейки.       — О боже, ну и кайф.       — Всегда считал вид подростка с сигаретой в зубах просто омерзительным, — полицейский поморщился и присел рядом с ним на скамейку. — Куда только твой папа смотрит, я бы своему ребёнку по губам за такое надавал.       — Так и мне по губам дают, офицер, — Дазай опять затянулся. — И не только по губам, ещё и ремнём по мягкому месту. Но знаете, чем больше меня за это ругают, тем сильнее я снова хочу курить. У вас есть дети?       — Есть, — после некоторого замешательства ответил мужчина. — Дочка, семь лет.       — Ну, тогда вы не по наслышке должны знать, что если ребёнку говорить «не трогай это», «не ходи туда» или «не делай то», он в девяноста девяти случаях из ста из чистой вредности поступит наоборот, — мальчик ухмыльнулся. — Потому что кое-какие вещи, вроде того же курения, некоторые подростки делают исключительно из желания казаться крутыми и привлечь внимание взрослых, а когда не получают той реакции, которую ожидают, ругани там или запретов — бросают.       — Предлагаешь оставлять такое без внимания?       — Оставлять или нет — дело ваше, ваш же ребёнок, а не мой, но просто подумайте сами, какой смысл затягиваться вонючим дымом и травиться, если никто из взрослых на это внимания не обращает? Неинтересно же. Но родители, как правило, ругаться начинают, и тогда подростки из чистого упрямства прячутся с сигаретами по подъездам.       — Интересная позиция. Ты тоже начал, чтобы внимание взрослого привлечь? — полицейский хмыкнул и сложил ладони на толстом животе.       — Нет, — равнодушно ответил Осаму. — Меня старшие товарищи подсадили, а бросить не могу. Да и папа ругается, вот как раз и хочется назло ему делать наоборот.       Мужчина опять вытащил сигаретную пачку и принялся задумчиво вертеть её в пальцах, наблюдая краем глаза за юношей. Казалось странным, что такого вида парнишка, который и сам почти что ребёнок, так серьёзно и по-взрослому рассуждает. Странноватый он, одет, как малыш, белая рубашка с оборками, под горлом завязан чёрный галстук, на ногах чёрные шорты, белые гольфы и ботиночки на небольших каблуках, на плечи накинуто явно слишком большое ему тёплое пальто; хрупкие ножки, запястья и шея перемотаны бинтами, повязки красуются и на вьющихся тёмных волосах, обмотанные вокруг головы, закрывающие лоб и правый глаз, кукольное бледное личико с розоватыми, словно зацелованными губами, коричневатые синяки под нижними веками, густые пушистые ресницы, закрывающие, едва он опускает взгляд, почти до половины его острые скулы; и при этом разговаривает он низким хриплым голосом, смотрит слишком тяжёлым для ребёнка, каким-то мёртвым взглядом. За всю службу полицейскому не доводилось ещё видеть таких мальчиков. И отчего-то он продолжал вызывать смутное беспокойство.       Осаму затушил пальцами начавший гореть фильтр и слегка повернул набок растрёпанную голову. Краем взгляда он вдруг заметил в толпе вдалеке знакомый чёрный плащ с красным воротником; его обладатель, невысокий мужчина с длинными, зачёсанными назад тёмными волосами, стоял в другом конце аллеи и крутил по сторонам головой, вытягивая шею, а по обе стороны от него маячили двое шкафообразных охранников в очках и тоже сосредоточенно осматривались, явно кого-то выискивая.       — Чёрт. Мне пора уходить, — прошипел Дазай и быстро выбросил тлеющую сигарету в ближайшую урну.       — Куда? — насторожился полицейский.       — Папа вон вышел. И, похоже, меня потерял.       — Ах, ну тогда конечно, беги скорее.       Осаму тихо ругнулся сквозь зубы и, поднявшись со скамейки, быстрым шагом пошёл прочь, заворачиваясь в пальто и молясь, чтобы Мори его не заметил. Хотя мальчик и осознавал всю невозможность такого исхода — от взгляда наставника ничто никогда не укроется, бежать надо было ещё до того, как Огай возник на том месте, где Дазай его заметил, и стал осматриваться.       «Вот дьявол… — крутилось в голове у Дазая, пока он до скрипа стискивал зубы и старался идти быстро, но не привлекая к себе внимания. — И как он меня находит каждый раз, по запаху что ли? Как же раздражает…»       Не сбавляя темпа, юноша оглянулся, увидел сосредоточенно пробирающихся сквозь толпу охранников, вжал голову в плечи и ускорился, лихорадочно рыская глазом по сторонам и ища, куда нырнуть в случае чего. Ближайшие переулки и подворотни отпадали сразу — Осаму практически не знал картографию района, и эти закоулки легко могли бы оказаться ловушкой, но по прямой бежать тоже долго и опасно, мальчик на своих забинтованных ногах не сможет тягаться в скорости с тренированными мафиози.       Похоже, деваться некуда, всё равно его поймают. Но сдаваться так просто Дазай не хотел, поэтому упорно продолжал шагать вперёд, оборачиваясь и видя, что расстояние между ним и телохранителями Мори быстро сокращается. Поняв, что иного выхода нет, и следует хотя бы попробовать через переулок выскочить на другую улицу, Осаму резко взял вправо и побежал в узкую расщелину между двумя высотными домами, стоявшими так близко, что их жители легко могли бы разговаривать между собой, просто стоя возле окон. Шум улицы мгновенно стал приглушённым; шаги эхом откатывались от каменных стен, под каблуками похрустывали мелкие камешки. Дазай знал, что надо миновать эту щель как можно скорее — он помнил, что прямо за ней находится широкая набережная, по которой всегда течёт разномастная толпа, и там будет проще затеряться.       Он уже почти достиг просвета, но вдруг прямо перед ним, как гора, возник огромный охранник в тёмных очках.       — Попался, маленькая дрянь.       Нет, назад!       Едва успев затормозить, чтобы не врезаться в него, Осаму резко рванул в обратную сторону. Длинное пальто мешало двигаться с большой скоростью, грозя своему владельцу познакомить его поближе с грязным асфальтом; юноша безнадёжно в нём запутался, и этих секунд хватило мафиози, чтобы схватить его за край верхней одежды.       — Да стой ты, вот ведь ненормальный! Всё равно не убежишь!       Дазай дёрнулся особо сильно, и верхняя одежда осталась в руках у оторопевшего мужика. Осаму побежал было обратно к аллее, но из-за угла тут же высунулись мускулистые руки, едва не схватив его; Дазай прыжком отскочил назад, вжавшись в стену и взглядом загнанного в угол дикого зверя смотря по сторонам. Окружили. Ему не хватило буквально нескольких секунд.       К юноше, ухмыляясь и держа в руках пальто, подошёл один из охранников.       — Тронешь меня хоть пальцем — заору на всю округу, — злобно предупредил Осаму.       — Как страшно, — усмехнулся телохранитель. — Ори, если глотку не жалко. Что ты полицейским скажешь, даже если они прибегут? Что ты сбежал из дома и не хочешь возвращаться? Так они тебя сами поймают и в руки Мори-сану отдадут.       Осаму сжал в нитку губы, ухватил себя за воротник рубашки и с силой дёрнул его вниз; тонкая ткань с треском порвалась, шейный платок развязался, повиснув краями по плечам, мелкие пуговки со стуком заскакали по грязному асфальту.       — А вот скажу, что шёл спокойно из школы, а тут появились плохие дяди и стали приставать ко мне с непристойными предложениями! — мальчик оттопырил нижнюю губу и, состроив гримасу, зашмыгал носом и принялся тереть глаз кулачком. — А когда я испугался и попытался убежать, поймали, притащили сюда и стали рвать на мне одежду!       Оба телохранителя отступили на пару шагов назад. Мори не раз при них сокрушался, что этот чертёнок врёт, как дышит, на ходу истории сочиняет и даже в лице не меняется. Если сюда прибегут полицейские и застанут такую картину — грязный полутёмный переулок, двое здоровенных мужиков устрашающего вида и ревущий подросток в разорванной рубашке — то отвертеться и впрямь будет весьма сложно.       — А-а, испугались? — Дазай ухмыльнулся. — Правильно, а то я ведь и Мори-сану могу рассказать, как вы меня домогались и щупали в разных местах! А он вам это с рук не спустит, я только его игрушка, поняли? Вот и молчите в тряпочку, если не хотите от босса огрести!       Один из амбалов глянул на своего напарника.       — Эй, а чего мы его слушаем? Он же всего лишь ребёнок, схватим да зажмём рот, чтобы не верещал. Ну-ка, давай, заходи с той стороны.       Второй широко улыбнулся и расставил окорокообразные руки.       — Не подходи ко мне! — заорал Осаму, вжавшись в стену, он хорошо понимал, что против двух таких здоровенных мужиков ему не справиться, даже если он ударит одного из них между ног, его это не спасёт.       Сильные руки схватили его и легко подняли, заворачивая, как в кокон, в широкое пальто. Юноша отчаянно вырывался, даже плюнул в лицо держащему его амбалу, но тот лишь усмехнулся и рук не разжал.       — Вот ведь маленькая дрянь. И зачем только Мори-сану нужно каждый раз за ним бегать, таких вон в трущобах на каждом углу, можно хоть каждый день нового воспитанника брать.       — Пусти! — визжал Осаму, болтая ногами и изо всех сил пытаясь хоть как-то его стукнуть. — Отпусти, сказал!       — Эй! — вдруг раздался недоуменный возглас. — Вы чего делаете?!       Осаму на секунду прекратил брыкаться, повиснув, как котёнок, в сильных руках, и вытянул шею. На расстоянии нескольких шагов от них стоял тот самый полицейский, который дал ему сигарету.       — Помогите! — заверещал с новой силой Осаму. — Они меня обижают!       Страж закона мигом отметил его порванную рубашку, которая ещё несколько минут назад была целой, и, выхватив из кобуры пистолет, наставил его на телохранителя.       — Поставьте ребёнка на землю, — угрожающе произнёс он, — и поднимите руки вверх, сейчас же.       — Да вы чего, офицер? — откровенно опешил амбал. — Это воспитанник нашего босса, он из дома сбежал, а нас отправили его поймать.       — И рубашку на нём разорвать тоже босс велел?! — мужчина щёлкнул предохранителем. — Я сказал, отпустите мальчика и поднимите вверх руки, немедленно!       Дазай услышал лёгкие шаги сзади и уловил знакомый горьковатый аромат одеколона. Спустя секунду мягкий голос спокойно сказал:       — Не беспокойтесь, офицер, они действительно выполняют моё поручение. Никто ребёнка не тронет.       Юноша изогнул шею, вывернувшись, чтобы посмотреть за спину. По телу пробежалась стайка мурашек. Мори незаметно подошёл почти вплотную к ним и, печально улыбаясь и сложив руки под грудью, наблюдал за действом.       — Мори-сан! — Осаму задёргал губами. — Уберите этих идиотов, они делают мне больно! Ай, да отпусти ты, рёбра мне сломаешь! — он изо всех сил пнул ногой в грудь держащего его мужика, и тот охнул от боли.       — А не убежишь, Дазай-кун? — с извечной улыбкой спросил мужчина.       — Да не убегу, куда я денусь! — почувствовав, как крепкие, словно железные, пальцы сдавили грудную клетку, и косточки отозвались тупой болью, Осаму чуть не заплакал. — Пустите, мне больно!       Секунду Огай смотрел на него странно блестящими красноватыми глазами, потом легонько махнул рукой в белой перчатке и приказал:       — Эй, вы двое. Отойдите.       — Есть, босс.       Телохранитель с явным сожалением поставил Дазая на землю и отступил на несколько шагов. Юноша сжался в комочек, не желая поднимать глаза на опекуна.       — Эх, Дазай-кун, ну вот когда тебе это надоест, а? — горестно сказал Огай, подойдя к нему и присев на корточки. — Знаешь ведь, что я всё равно тебя поймаю, и продолжаешь убегать. Если так будет продолжаться, мне придётся тебя наказать.       Осаму чуть слышно скрипнул зубами и захлюпал носом. Мори обнял его и крепко прижал к себе, укутывая в забранное у охранника пальто.       — Простите, — кашлянул полицейский, про которого в суматохе все забыли. — Я так понимаю, сэр, вы его отец?       — Можно и так сказать, — Огай тихонько засмеялся. — Не беспокойтесь. Мальчик слегка не в себе, вечно норовит из дома убежать, вот мне и пришлось привлекать к этому своих телохранителей. А они не умеют с детьми обращаться, совершенно, вот, наверное, со стороны вам и показалось что-то некрасивое.       — С детьми? — изумился мужчина.       — Ну конечно. Вы разве не видите, он маленький ещё, подростковый возраст только начинается, вот и творит всякую ерунду.       — Вот как… — полицейский наклонил голову. — А вы знаете, что он курит?       Осаму почти в ярости заскрипел зубами, уже сто раз успев пожалеть, что попросил этого полицейского дать сигарету. Сейчас ему за курение вдвойне достанется от наставника.       — О. Да что вы? — вполне искренне изумился Огай.       — Мне жаль, но да, так и есть. Я даже дал ему сигарету, но… Он сказал, что ему четырнадцать, и он уже взрослый…       Мори тяжело вздохнул и выпрямился, рукой придавливая к себе дрожащего в ожидании незавидной судьбы мальчика.       — Вам следует быть осторожнее, офицер. За такое ведь и уволить могут. Нельзя верить таким ребятам на словах, солжёт и глазом не моргнёт.       — Теперь я буду знать. Уведите его домой и постарайтесь больше не упускать из виду, — велел служитель закона, юноша чувствовал, как он буквально прожигает его презрительным взглядом.       — Разумеется. Не волнуйтесь.       Полицейский, тяжело ступая, удалился. Мори устало потёр рукой лоб и посмотрел на жмущегося к нему Осаму.       — Извиняться ты, Дазай-кун, я так понимаю, не собираешься.       — И не подумаю, — буркнул юноша. — Я ничего плохого не сделал.       — Ну конечно, просто опять убежал от охраны и ещё и накурился, — Огай покачал головой.       — Вы сами виноваты, держите меня, как собачонку, на коротком поводке, никуда отойти не даёте! — закричал Осаму, подняв на него красный, заплаканный глаз. — Я не могу так жить, Мори-сан!       — Что тебя не устраивает, Дазай-кун? — напустив на лицо встревоженное выражение, мужчина присел перед ним на корточки и стал гладить по голове. — Я же вроде как стараюсь делать всё, чтобы ты ни в чём не нуждался, чего тебе не хватает?       — Свободы! — Дазай прикусил губу. — Вы не хотите понимать, что меня тяготит постоянное общество, мне иногда нужно погулять одному, подумать о каких-то своих делах, а как я могу это сделать, если вы никуда меня одного не отпускаете?! И вообще, надоело уже всё, хочу умереть! — он вдруг чихнул и заревел в голос.       Дёрнувшись от мысли, что сейчас на его вопли прибежит ещё какой-нибудь бдительный полицейский, Мори легонько шлёпнул воспитанника, Осаму захлебнулся плачем, но не успокоился.       — Умереть, умереть, умереть! — визжал мальчик, топая ногами и изо всех сил выкручиваясь из рук наставника. — Мори-сан, ну сделайте что-нибудь!       — Тихо, тихо… Только не плачь, прошу тебя, — Огай прижал его к себе, чувствуя, как юноша, словно слепой щенок, тычется мокрым от слёз лицом в шею, в грудь, и ощущая его дрожь. — Ну вот как ты не понимаешь, Дазай-кун. Именно из-за твоего постоянного «хочу умереть» я и не могу отпустить тебя гулять в одиночестве. Ты же мигом начнёшь искать способ свести счёты с жизнью, и не дай бог у тебя это получится, а мне что потом делать? Я не готов поливать слезами твою могилку.       — Врёте! — рявкнул, давясь слезами, Дазай. — Я вам нужен только как свидетель, чтобы подтвердить, что именно вам завещали место босса, а как только вы его официально получите, вы всё равно убьёте меня! Лучше уж я сам, мне это больше нравится!       — Ну что за чушь лезет тебе в голову? Кто тебе сказал, что я тебя убью? — Мори обхватил ладонями его лицо, вытирая слёзы. — Я же пообещал тебе — как только я стану боссом, я сделаю всё, чтобы ты официально вступил в Портовую мафию, ты по-прежнему будешь рядом со мной, в конце концов дорастёшь до руководителя — я никогда не собирался убивать тебя.       Осаму шмыгнул красным распухшим носом.       — Правда? — спросил он недоверчиво.       — Правда. Поверь, ты мне пригодишься и после исполнения роли свидетеля, я убью тебя только в том случае, если ты вздумаешь предать мафию.       Дазай прикусил губу. Слёзы на его ресницах высохли. Огай вытер ладонью остатки влаги с его щёк, быстро, едва уловимо чмокнул его в розоватые губы, и, выпрямившись, прижал его рукой к себе. И усмехнулся, увидев, как охранники деликатно отвели в сторону глаза. Огай, разумеется, знал, что только самый ленивый мафиози не в курсе его отношений с Дазаем; но мужчину это не смущало, и даже весело было время от времени вот так целовать мальчишку в губы и наблюдать, как эти шкафы, смущаясь, отворачиваются. Правильно, пусть лучше знают, что это только его сладкий мальчик, и никто не смеет больше вот так трогать безучастного Осаму.       — Почему ты сегодня убежал? — с некоторой тревогой спросил Огай, гладя прижавшегося к нему Осаму по волосам. — Тебя что-то напугало?       Дазай густо сглотнул и поднял на него взгляд.       — Нет, я… — мальчик прикусил губу. — Я просто увидел в одной антикварной лавке фарфоровую балерину…       — Она тебе понравилась? Пойдём, покажешь, где, и я тебе её куплю, — Мори хитро улыбнулся, — если ты пообещаешь мне хорошо себя вести.       — А что в вашем понимании «хорошо себя вести», Мори-сан? — Осаму зло сощурил глаз. — Ходить перед вами на цыпочках и смотреть вам в рот, как остальные? Слушаться вас в постели? Помнить бесконечный список «не», который вы ещё и пополняете постоянно? Я вам не кукла. Знаю, что вам хотелось бы считать меня такой игрушкой на витрине, которую взял, поиграл, сломал и поменял на другую, — глаз мальчишки медленно налился кровью. — Только я живой, Мори-сан. И я не собираюсь подчиняться правилам, которые мне не нравятся, только потому, что так хотите вы.       — Но тебе придётся это делать, — мужчина вздохнул. — Не я, так кто-то ещё будет диктовать тебе эти правила. Так я не понимаю, при чём тут та фарфоровая балерина?       Осаму насупился.       — Я просто вдруг подумал, как мы с ней похожи. Представил, как она выгибает спину и, несмотря на сломанную ногу, выходит на «бис» на сцену, и это только для того, чтобы кто-то конкретный её заметил. Я ведь тоже тогда хотел привлечь ваше внимание, попасть к вам в сердце, даже сумел встать ради этого на сломанную ногу. И… — он скривился. — Мне вдруг так противно стало, что захотелось побыть одному. Вот и всё.       Мори лишь покачал головой. Он не раз думал, что больное воображение Дазая когда-нибудь сведёт его самого в могилу. Ну кому бы в голову ещё пришла мысль сравнивать себя со склеенной фарфоровой фигуркой, да ещё таким образом? Хотя, надо сказать, сравнение весьма правдивое — Осаму и впрямь чем-то похож на балерину, весь он такой лёгкий и летящий, хрупкий, словно может рассыпаться от малейшего движения, и всегда так грациозно шагает, гордо выгибая спину.       — Знаешь, что отличает тебя от этой фарфоровой балерины, Дазай-кун? Именно то, что ты живой, — Огай погладил его по голове и невольно отметил, каким пустым стал взгляд Дазая при этих словах. — Давай, пойдём домой. Если хочешь, я куплю тебе эту балерину, зайдём в магазин по дороге.       Мальчик поморщился.       — Нет уж, спасибо. Не хочу постоянно видеть её и испытывать такую меланхолию, противно.       — Ну хорошо, — Мори улыбнулся и потянул его за собой. — Идём. Тебе ведь ещё предстоит расплачиваться за то, что я из-за тебя бросил все дела.       Осаму только скривился. Он слишком хорошо знал, что скрывается за словом «расплачиваться».       — Я отвезу тебя домой, — рассуждал, не обращая внимания на его недовольную мордочку, Огай, — вымою тебе голову, заверну в полотенце, отнесу на кровать, а потом… — он усмехнулся и глянул на мальчика. — …Хочешь знать, что потом, Дазай-кун? Почему ты молчишь?       В лице Дазая не дрогнул ни один мускул, он сердито фыркнул и отвернулся. Зачем ему это знать, это и так известно — понятно, что Мори следом вытряхнет его из этого самого полотенца, завалит в гору подушек и одеял и будет зацеловывать губы и трепещущее от прикосновений тело. Такое каждую ночь происходит, каждую ночь Осаму обнажается под пристальным взглядом мужчины, оказывается у него в постели, позволяет трогать и целовать себя. Но никаких эмоций от этого не испытывает. Ему даже противно от этого не бывает, абсолютно ничего, пустота.       — Ну ладно тебе дуться, — примирительно протянул Огай. — А если тебе не нужна балерина, может, хочешь чего-нибудь вкусненького?       Осаму совершенно не по-детски тяжело вздохнул.       — Купите мне лучше крысиного яда, Мори-сан. Или ещё чего-нибудь, от чего я точно умру, — и он презрительно наморщил нос, услышав, как наставник тихонько смеётся.