Увидимся в аду

Подсвеченный желтоватыми фонарями снег можно было сравнить с пылью, сдунутой с неумело позолоченных зданий. Как всё сияющее и сверкающее, своим размеренным падением он завораживает неприхотливого до чудес человека. Если мы видим красоту в работах Маяковского, то переливающийся снегопад на фоне жидкой черноты неба для нас становится явлением поистине чарующим. В большинстве случаев. Однако, увы, не в этот раз. Лязгающие дверцы автомобиля клацнули затворами мне вслед. Думаю, они хотели меня остановить прежде, чем я опустила ноги в слякотную, холодную массу таящего, но всё ещё обильного снега. Утопая по щиколотки в нём, тяжёлом, как болотистый ил, я, оскальзываясь, неуклюже побежала. Ветер ледяной ладонью размазывал по моим щекам блики фонарей, хлестал покрасневшую кожу длиннющими корявыми пальцами. Запахивая пальто, я продвигалась сквозь золотые всполохи, гудки автомобилей и постоянную, мелькающую снежную пыль. Ночная Москва в конце февраля не так благородна. Не так изысканно утопична, как в летнее и осеннее время. Ветры продувают её насквозь, как отпетые хулиганы, срывающие шляпы с мужчин и бьющие по лицу женщин, отбирая их длинные серьги. От мглы город не спасают даже солнечные серпы и молоты, развешанные красными знамёнами по всем кварталам* (1). Всё столь торжественно, но… боюсь, уже бесполезно. Дверь кабака, пошарпанная и тяжёлая, показалась мне спасением. Я почти упала на неё – вытянув ладони, толкнула её изо всей силы, пока метель не подкосила мои ноги. Переход из мира вьюги в атмосферу угара, громкой брани и заплывших пьяных глаз длился мгновение. Напрасно я пыталась перевести дыхание. В едком табачном дыму лёгкие, к сожалению, не способны восстановиться. – А-а-а-а-а, Галя! – один из завсегдатаев кабака расплылся в хмельной улыбке. Сидя ко мне спиной, он так отважно вывернул шею в мою сторону, что ворот его рубашки натянулся, как резина. – Га-а-а-ля! Посетители за соседними столиками утопили свои заплывшие глаза в складках широких улыбок. В замызганных костюмах, с пунцовой раскраской на щеках, они глупо смотрели в то пространство, где находилась входная дверь. Боюсь, они даже не видели меня – просто чувствовали, что в их шальной мирок закрался трезвенник. – Галя, дай же ручку! – толстяк потянулся ко мне, пока я проходила мимо. Схватив воздух, он огорчился. – Куда же вы?! Галя!.. Кхаля! Я стремительно шла к барной стойке. Вновь прорывалась – на этот раз через десятки раскачивающихся и горланящих тел, плотный слой сигаретного дыма и осколки бутылок, ловящих блики люстр. Повсюду валялись «розочки», о которые так легко было порезаться, оступившись. Скользкий пол источал запах спирта – его и не думали протирать в столь позднее время. Бармен заметил меня раньше, чем тот, чью спину я буравила взглядом. – Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Гармонист, – сдавленный от сигаретного дыма кашель, – пальцы льёт волной! Он никогда не изменял своим привычкам. Уже успев с кем-то подраться, сейчас Есенин горланил свои стихи, сжимая в пальцах рюмку. По большей части горланил в пустоту. Никто не обращал на его голос внимания – все слушали шум в собственных одуревших от пьянства головах. Я испытала что-то вроде болезненного облечения – нашла! А затем резко ощутила скачок в груди. Действительно, нашла. Ведь я не видела его больше двух месяцев. – Серёжа!.. – я на ходу вытянула руку, пытаясь дотянуться до его плеча. Он раздражённо повёл им, но не обернулся. – Пей со мною, паршивая сука! Пей со мной!.. Кто из вас, пьяные вы рожи, выпьет со мною? – Есенину ответило нестройное мычание. Сергей поднял вверх кулак. – Давайте, сволочи!.. За кабацкую удаль! Запрокинув голову, лихо осушил рюмку. Его взлохмаченные волосы золотыми шелковыми ракушками блеснули среди тусклого смока. – Серёжа!.. Ну что вы, ей-богу?.. – я всё же схватила его. Крепко сжала его локоть, заставляя его оторваться от очередного кутежа. Громыхнув рюмкой о стойку, он, качаясь, развернулся на каблуках замызганных туфель. С секунду Есенин шарил взглядом по воздуху, словно я, расплывчатая и молниеносная, неугомонно летала перед его глазами. А затем тени от прямого света ламп на его лице разгладились. – А-а-а, Галенька… – его ладони с обеих сторон легли на мои щёки. Тёплое прикосновение. Нежное. Но фальшивое, фальшивое на все сорок градусов налитой в рюмки водки. – Галя. Ну, иди же сюда, моя дорогая… – Серёжа, прекратите! – я сдёрнула его руки. Есенин, усмехаясь, поднял их вверх, отступив на шаг. – А что? Поцелуи Херавима… – Есенин гаденько ухмыльнулся, подкуривая сигарету от близ стоящей пепельницы. – Я вас, приличную, совсем уж портить не хочу… – Кхаля! – где-то у двери посетитель продолжал выкашливать моё имя. Что-то громыхнуло: кажется, он стукнул кулаком по столу. – Кха-аля! – Серёжа, я пришла забрать вас. – А, брось! – Есенин отмахнулся. Вновь потянулся к рюмке, не обращая на мои увещевания внимания. – Не пойду. Пусть этот ваш Лёшенька* (2) больше вам не сообщает, где я… В жопу его! И вас всех, собаки вас дери! Водка выжигает ему дёсны. Есенин, закрыв глаза, швырнул рюмку об пол. Я вздрогнула, а хрустальный звук разбитого стекла как будто взвизгнул – печально и оскорблённо. – Серёжа, не надо… Прошу вас, идёмте, – я удерживала его за руку, пока он с какой-то пьяной запальчивостью топтался на стёклах. – Пожалуйста, пойдёмте. Вы же очень пьяны. – А ну! – яростно вырвал руку. Щёлкнул пальцами уставшему бармену с нахальной самоуверенностью. – Повтори! – Серёжа, ну хватит вам! Идёмте… Его смех обрушился на меня перегаром, от которого непроизвольно дёрнулись губы. – Не пойду, Галя. Я тут… – заплетающийся голос прервался. Есенин, обернувшись, взмахнул рукой. – А ну, собаки большевисткие!.. Жрёте, грабите!.. – Серёжа! – Отстать, Галя! – Кхаля! Идите сюда! Есенин в изумлении обернулся на грубый голос. – Кхаля! – Это что, Галенька, пристают? Я, мельком оглянувшись, раздражённо повела плечами. – Не обращайте внимания… – Кхаля! Подойдите! – Идёмте, Серёжа. – Нет, стойте, дорогая моя, – Есенин обогнул меня, заслонив собою и вдруг резко ударил кулаком по барной стойке. Красное дерево испуганно звякнуло гранями тесно прижатых друг к другу рюмок. Бармен в замешательстве переглянулся со мной. – Ты, морда, чего надо? Сидишь, орёшь… Чёрт бы тебя! – А ты её не заслоняй! Сама пришла… А, Кхаля? Небось одна из них, а? Схватив его за локоть, я с мольбой и вместе с тем с яростью взглянула в толстощёкое лицо мужчины, выкрикивающего моё имя. Есенин, закипая, медленно поплёлся к его столику. Бармен, предчувствуя новую потасовку, скрылся в подполье, игнорируя мои выразительные взгляды. – Ах ты, с-с-сука-а-а! – Серёжа с хрустом наступил на стекло. – Я тебе… Я тебе сейча-а-а-ас! – Серёжа, не надо! Серёженька!.. – я волочилась за ним следом, пытаясь удержать его за руку. Не выдержав, резко отпустила его и, сдерживая слёзы досады, комкая в пальцах кончик шарфа, застыла. – Хватит, не связывайтесь!.. Серёжа! Есенин не слышал, весь сосредоточившись на воплях толстяка. Кинув какую-то сальную шутку, тот подбоченился, пока его пьяные приятели вокруг заходились в гогочущем хохоте. Казалось, Есенин побледнел от бешенства. Схватив очередную мерцающую бутылку, на дне которой ещё плескался алкоголь, он, не обращая внимания на мой вскрик, готов был швырнуть её в лицо обидчику. Остановил его бармен. Выскочив обратно из своего винного погреба, он указал на окна. – Партийные! Сюда сейчас придут, осмотры проводят! Новость заставила улыбки на краснощёких лоснящихся лицах оплыть. Задвигались стулья, захрустели стёкла под ногами посетителей – многие бросились к окнам. Подставляя к запотевшему стеклу ладони, вглядывались в снежный сумрак, а затем, поняв, что бармен был прав, резко бросались на свои места и пытались принять как можно более спокойный вид. Есенин с досадой опустил бутылку обратно на барную стойку. Разочарованно огляделся. – Опять ищут* (3)… – Серёжа неохотно повернулся ко мне. Кажется, в тот момент он, взглянув на меня повнимательнее, наконец заметил выражение моих глаз. Вздохнул, принимая решение не в свою пользу. – Ладно, чего уж там. Пошлите, Галя… Нечего тут вам… В жопу вас всех! Суки большевисткие! Серёжа схватил свой помятый цилиндр и кое-как нахлобучил его на голову. Разбитые кулаки в последний раз рассекли воздух. – Чтоб вас всех! С-с-с-собаки… …Лунный свет сотрясался в зубах метели. Как живое существо, сдавленное посередине клыками, он в истерике бился об окно, постукивая снежинками по разукрашенному в инее стеклу. Лампада у постели Серёжи мигнула, треснуло сухое полено в печи, где-то в доме бахнула дверь другой квартиры. Тишина уютного мирка покачивалась в синеватом сумраке моей спаленки. Мне было хорошо смотреть на него, сидя на кресле возле его кровати. Шерстяной плед сполз с моих ног, Серёжа, протянув руку, схватил его за край и забросил обратно на мои колени. Чай в моей кружке колыхнулся от дрожи в руках, но он ничего не заметил. Он тоже наслаждался тишиной. В его жизни давно не было таких чистых и нежных комнат и белых, нетронутых плесенью, потолков, в который сейчас упирался взгляд голубых глаз. Мы молчали. Поленья в печи изредка хрустели, как будто сталкиваясь между собой во время сна. Просыпались, взметали вверх сотни искр, спрашивали: «Всё в порядке?», и потом, не услышав моего ответа, вновь засыпали, распространяя возле печи жгучее тепло. Именно такое тепло, которое делает зимние ночи уютными. Есенин, тяжело вздохнув, перевернулся со спины набок и устремил на меня смеющийся взгляд. – А ведь всё кажется таким простым, Галя… Кажется, подойди, скажи: «Мадам, я ваш», и всё будет решено. – Я понимаю. – Да… Ты вот и понимаешь, Галя, а толку нет. Его голубые глаза скользнули по моему лицу. Свет лампады падал в них, как солнце в реку, вызывая на их шелковистой поверхности переливы бликов. Как будто в кристально чистом озере на дне мелькали серебряные монетки. Мягкие кудри вздыбились от тяжёлой подушки. От него по-прежнему пахло перегаром – сухим, острым запахом спирта, смешанным с табачным дымом, – но сейчас в том, как этот запах дотрагивался до моего лица, было что-то интимное. Таинственное. Я губами ловила его дыхание. А он чуть мечтательно улыбался. – Я ведь, Галя, как увидел её* (4)… Как танцует, чертовка, как она всё это, – Серёжа, ухмыляясь, поднял руку и повёл ею в воздухе в попытке изобразить танцевальный жест балерины. – Беснуется на сцене, рвёт и мечет, но завораживает. Все мужики вылупятся, а она будто и не видит. А может, и правда не замечает… Голубые глаза задумчиво уставились в пустоту. Его улыбка медленно стаяла с губ, я же рефлекторно отстранилась, прижимаясь спиной к стулу. Как лань, уворачивающаяся от стрелы охотника. Я привыкла к такому. Спинка стула больно врезалась в лопатки – однако не настолько, чтобы заставить меня уйти. Есенин даже сейчас, в пьяных и мутных мыслях, был далеко. Если бы он не сходил на первый концерт этой американской танцовщицы, возможно, в данный момент вместо слёз я бы сдерживала вздохи от его поцелуев. Так было все ночи, когда Есенин не думал о какой-либо женщине. Другой, завладевшей его сердцем. Когда я по просьбам редакторов и его дружков забирала его надравшимся до смерти из кабаков, когда приводила к себе. Обмывала его побитое лицо. А потом не спала, наблюдая за его дыханием. Дыхание у Серёжи прерывистое, горячее, неспокойное. Что-то внутри него никогда не замирает. Пульсирует до износу, до изнеможения, находит себе новую страсть, сгорает в ней, корчится, топится в алкоголе, потом рыдает в моих объятиях и снова бросается на растерзание к другой женщине. Серёжа влюбчив. Каждую называет единственной. А когда понимает, что это лишь очередной обман – изливает свою бешенную ярость на мир. Ругается в стихах, бранится и комкает собственную душу на листах бумаги. Неспокойное сердце поэта… Причиняющее мне столько боли. – Вы пейте чай, Серёжа. – Да не хочу я, Галя. Водки у тебя нет… А другого ничего не хочу. – Ну хотя бы поешьте. – Да ну… – он беспечно отмахнулся. Спустя некоторое время безмолвия Есенин приподнялся, дотянулся до табуретки, схватил сигарету, и, подкурившись, снова упал на подушку. Его взгляд изучал потолок. Сигарета была уже наполовину выкурена, когда губы Серёжи тронула задорная улыбка. – Чего ж вы, Галя, никак его не покрасите? Перехватив его взгляд, я сама начала улыбаться. Посмотрела на потолок, – чуть посеревший от копоти, – пожала плечами. – Да вот времени нет… – А вы Лёшеньку позовите. У него этого времени навалом… Следит за мною целыми днями, скотина такая. – Он переживает! – Задницу свою костлявую прикрывает перед редакцией, и только. – Нехорошего вы о нём мнения. – Да я и сам, – подмигнул, – нехороший. Свет лампады так ровно, так ясно высвечивал его лицо. Серебрил скулы и изгибы прямых бровей, падал в ямочку над верхней губой, делая её ещё острее. Сергей и сам – лучистый, сияющий, с задорным смехом и непосредственностью молодости. В нём есть что-то от ребёнка, который, упав с яблони в соседском огороде, хватает свою наворованную добычу, а затем, смеясь, шустро улепётывает от спущенной на него собаки. Смотря на него такого, ухмыляющегося и втягивающего губами дым, я застываю. Иногда тепло сковывает не хуже холода. Люблю я его. Люблю больше, чем все принадлежащее мне. Вещи смехотворны по своей цене в сравнении с ним. Его стихи и шелковистые кудри – главное сокровище моей жизни. – Ну что, Галя, – Серёжа несколько раз потушил тлеющий конец сигареты в пепельнице. Его разбитые костяшки рубинами сверкнули на свету. – Мы же с вами чёрт знает сколько не виделись! – Два месяца. – Точно, моя дорогая, – Есенин приподнялся на локте и подпёр кулаком голову. – Расскажите мне, что было у вас. – Да ничего особенного, – мой взгляд упал вниз. – Работала в редакции, сотрудничала с молодыми поэтами… – Из города не выезжали? – Нет, что вы. Всё некогда. – Понимаю. Его внимательный взгляд пронизал меня насквозь. Поддел лёгкие и сместил их из грудной клетки. Сергей смотрел так, будто я что-то ему не рассказала. А спустя мгновение – отвернулся, точно и не хотел об этом знать. Да и чем я могла дополнить свой рассказ? Излияниями о том, как я скучала и, протягивая к нему во сне руки, просыпалась, гладя пустоту? Как, гуляя по лесу или городу, ловила редкие солнечные лучи, вдыхала морозный воздух и мечтала, чтобы и он мог почувствовать эти редкие моменты красоты среди всеобщего страха и метаний?.. Боюсь, он и без моего рассказа это знал. Есенин не ценил мою любовь. Но и не бежал от неё. – Ладно, Галя, простите ради Бога, моя дорогая, если буду храпеть. Но ради вас я постараюсь не так громко. Ваша красота мне очень дорога. Радует сердце такого неотёсанного поэта, как я. – Не стесняйтесь, Серёжа. Есенин схватил мою руку, крепко поцеловал её, а потом упал на кровать и, закинув руку под голову, прикрыл глаза. – Эх, Галя, Галя… Зря вы так. – Что? – Нашли бы себе кого-нибудь, что ли. Я улыбнулась. В глазах зажгли слёзы, но их не было видно. Сергей смотрел в потолок… Думал о Дункан. – А я вас люблю… И никого мне не надо! Не знаю, спала ли я. Вероятно, несколько раз за ночь мои глаза закрывались, но под давлением какого-то мучительного инстинкта, я снова их распахивала. Чуть склонялась к кровати, вслушивалась в дыхание Серёжи и только тогда осознавала, что до утра ещё далеко. Темнота позволяла мне разглядывать черты его лица – за все наши ночи я научилась видеть в ней столь же ясно, как при дневном свете. Безмятежный, на лбу ни морщинки, губы расслаблены, кулаки – тоже. Он даже засыпая ловил в мыслях образ Дункан. А я, напротив, не позволяла себе заснуть, чтобы иметь возможность молчаливо понаблюдать за ним. Побыть с ним. Я привыкла к его женщинам. И к его разочарованиям. Все его неудавшиеся страсти сначала дрались до крови с разочарованием, и лишь затем, побитые, шли ко мне. Странно, что именно я со своей любовью стала для него вечным другом. Вечным утешением. Женщина, переступающая через себя и свою гордость в угоду ему… Не знаю, надолго ли эта влюблённость в американку, умеющую взмахивать руками… Не знаю, будет ли мне лучше, когда она тоже исчезнет из его жизни. У меня будет небольшая передышка – на какой-то ничтожный миг Серёжа вновь станет только моим. Он восстановится в уюте моего мирка, а затем, заскучав, уйдёт. Однако что-то мне подсказывало – Дункан не такая. Не очередная «как сто тысяч таких же в Руси». В ней есть что-то от дьявола: она не отпустит просто так. Возможно, поэтому той ночью мне было больнее обычного?.. Не знаю, когда я успела всё-таки задремать. Но только когда я проснулась утром, озябшая и скукожившаяся на кресле около кровати, Есенина уже не было. На скомканной простыне, у подушки, лежала корявая записка: «Спасибо за всё, Галя. Моя дорогая, хватит, не ждите меня больше. Вы друг моему сердцу, но я страстно влюблён в другую. Ваш Сергей». Холодными руками я положила записку на столик. Уставшая и бледная забралась в постель, на его место, накрылась одеялом. И застыла, как побитая собака, слишком наивная и верная. Которая продолжает после всех побоев верить, что её любовь к хозяину сильнее его жестокости…

…Спустя три месяца…

Пекло. Мне казалось, я попала в душное пекло. Одеяло было скинуто с кровати – я столкнула его почти с яростью. Раскинув руки, я лежала, чувствуя, как льняная ночнушка от влаги прикипает к груди и спине. Моё тело плавилось. В голове трещал огонь. Удивительно, как быстро минутная пробежка под дождём скрутила мой организм. На кухне зазвенела ложка, перемешивающая горячий чай. Аня* (5) вынесла дымящуюся кружку на подносе. Аккуратно поставила на прикроватный столик и мягко подтолкнула ко мне. – Ты опять раскрылась! – её маленькие ладони вздёрнули одеяло и натянули его на мои ноги. – Тебе нужно выздороветь, милая. Главный редактор и без того в бешенстве… На носу организация гастролей. Чай дышал на меня ароматом малины и лёгкой спиртовой эссенции. Я в изнеможении отвернулась к окну. За мутным поцарапанным стеклом пятнами краски цвела зелень. Легко одетые люди под ручку неспешно прогуливались в саду, нацепляя на обувь клейкие опавшие почки близ растущих клёнов. Шаркая подошвами о тротуар, они пытались сбросить с себя липкие желтоватые кожурки, запахом которых полнилась вся аллея. Казалось, я даже сама почувствовала их острый запах. После обильных ливней мостовая ещё поблёскивала. Как будто какой-то эксцентричный художник разбрызгал на ней сияющие блёстки и затем тщательно их растушевал. По бокам от дорожки пестрели веснушки – жёлтые головки расцветающей мать-и-мачехи. Море солнечных пятен. Хоть плети венки и затем надевай их на голову вместо измученных шляпок, как некогда делала Офелия. Послышался вздох. Аня тихо присела на краешек кровати. – Галя, – я почувствовала прикосновение её руки к моему плечу, – что ж сейчас поделаешь?.. Не трави себе сердце. Знаешь ведь, какой он… Галя! Ну что же, милая моя… Ну не надо! С силой развернув меня к себе, Аня уложила мою голову на свои колени. Худенькие пальцы её принялись порхать по моим щекам, утирая слёзы. – Галенька, ну что же ты?.. Ну зачем ты себя изводишь? Ещё и думаешь, принимать ли приглашение… Не принимай и точка! Он ведь специально это делает. Серёжа и сам хочет, чтобы ты себя не калечила. Крепко зажмурившись, я разрыдалась. Терпела, терпела, а всё же не сдержалась. Когти какого-то стального чудовища драли мою грудь. Он ведь так больше и не пришёл. Раз встретился случайно на какой-то тесной улочке, да и то, сосредотачивая весь свой взгляд на сигарете и стоящих позади меня Орешине и Клычкове* (6), неохотно проговорил о помолвке с Дункан. Она, роковая, быстро очаровала его. И сама быстро сдалась. Как бы я ни звонила ему, как бы не искала его в зрительном зале на её концертах – тщетно. Голубые глаза и тяжёлые золотые вихры исчезли из сумрака моей спальни. А я, дурочка, никак не могла выкинуть его сигареты. Думала – вдруг… Письмо Сергея пришло вчера. «Мой сердечный друг, рад сообщить, что 2 мая, ровно через неделю, я женюсь на женщине, которую полно и страстно люблю – на Айседоре Дункан! Приглашаю Вас на церемонию бракосочетания в 10 часов в Московский Загс. Искренне Ваш, Сергей Е.» – Ну, милая моя, Галенька… – Аня, гладя мои прилипающие ко лбу волосы, сама чуть не плакала. А я не могла остановиться – и дышать не могла, и кричать не смела. Всем казалось, что болю телом, но лишь немногие знали, что болею на самом деле душой. Неизлечимо болею, с надрывом. С страданием. Всё бы отдала, лишь бы быть первой женщиной в его жизни. Наконец-то забрать его, зацеловать его губы, надышаться табаком его волос. Всё бы отдала, лишь бы не быть рабыней. А ведь люблю! Сама не понимаю, как так вышло. Сгубила, утопила сама свою красоту и юность бесконечными терзаниями. Всё надеялась – придёт. Поймёт, что сильнее меня его никто никогда не полюбит. Ни эта Дункан, взмахивающая руками в своих притворных танцах, ни Изряднова* (7), ни Райх* (8), никто. А сейчас что? Не могу даже с постели подняться – мысли о смерти легче пуха, так и витают вокруг, а поймать не могу. Касаюсь руками и всеми фибрами души неясных желаний об избавлении от боли и этой проклятой любви, и этой проклятой жизни. Есенин сгубил многих. Я не последняя, нет, конечно. Дай только Бог, чтобы те, кто будет у него после меня, так не страдали. Пусть они будут легкомысленными дурочками, раны которых с хрустом срастаются пусть и коряво, но быстро и прочно… «Хороша была Танюша. Краше не было в селе…»