Тебе не понять, Сэмми

В первый раз Дин понимает, что хочет брата, в восемнадцать лет. Сэму на тот момент четырнадцать, и он вредный и капризный мелкий мальчишка. Посылает Дина в далёкие эротические путешествия, не хочет учиться охоте, не желает участвовать в их с отцом делах в принципе. Но зато и не шатается с непонятными компаниями, не валит экзамены, чёрт, его даже любят все соседи в округе. Отец уехал на охоту, а их на этот раз оставил дома вдвоём. Дин за главного, конечно. Они живут более-менее мирно какое-то время, но на второй неделе звонит разгневанная классная Сэма и сообщает, что тот списывал на контрольной. Дин не верит, но это подтверждают директор, учитель и ученики и настоятельно просят «принять меры». В конце долгого, изматывающего разговора на кухне Сэм заявляет: — Ладно, я списывал. Можно подумать, ты так не делал? — Я… делал, — честно признаётся Дин. — Но если я попадался, то мне влетало от отца. Одно из главных правил: делаешь что-то противозаконное — не попадайся. — Ну и что теперь? Сделаешь со мной то же самое? — Сэмми усмехается: привык, что ему всё сходит с рук. Отец прощает ему очень многое, хоть Сэм на него и гонит. К Дину их родитель относится гораздо жёстче. — А что, если так? — Дин старается, чтобы его голос звучал твёрдо. — Ну вперёд, мой строгий и суровый старший брат. Сэм почти смеётся над ним, считая, что ничего у него не получится. Думает, у Дина духу не хватит. Вот же засранец. Дин знает, что на брата так сильно злиться нельзя и что он, возможно, перебарщивает, но не может удержаться: — Окей, иди в комнату и ложись на диван задницей кверху. — Окей! — внезапно соглашается Сэм. Когда Дин входит в комнату, ему приходится вздохнуть от удивления и сглотнуть по неизвестной причине скопившуюся слюну: Сэм уже лежит с голым задом на обозрение и хитрой лыбой на лице. Голову положил на сложенные руки и ждёт, когда же Дин сдастся. Ведь до этого он ни разу не поднимал на него руку, максимум подзатыльник мог дать. Сэм — тот ещё провокатор, но сегодня он переходит все границы. Дина почему-то трясёт и ему уже не хочется наказывать Сэма, но иначе он совсем оборзеет, если будет считать, что никто ему не указ. Быстро вытащив ремень из петель и сложив его вдвое, Дин замахивается и с силой опускает его на беззащитный зад. Сэм вздрагивает, приоткрывает рот и смотрит на брата широко распахнутыми от возмущения глазами, и Дин бьёт ещё раз. Потом ещё и ещё. Он понимает в тот момент, что больше всего в убийстве всякой нечисти он любит чувствовать контроль над их жизнями. Контроль над Сэмом его опьяняет и возбуждает. Он пока не понимает этого чувства, но знает, что это что-то неправильное и ненормальное. Дина хватает только на десять или пятнадцать ударов, потом руки опускаются, и приходит осознание того, что что-то неуловимо-извращённое присутствовало в этом процессе. Впрочем, Сэму более чем достаточно. Он плачет, уткнувшись лицом в диванную подушку, и от него исходят волны ненависти и обиды. — Сэмми? Сэмми, всё, всё закончилось, — Дин встаёт на колени рядом с диваном и гладит Сэма по голове. Тот поворачивает голову и смотрит на него, как на последнего гнусного предателя. Дин стирает слёзки с его щёк и насилу улыбается: — Реально лишнего немного, да. Извини. Вдруг Сэм подрывается и быстро встаёт, но Дина не отталкивает. — Да ничего. Я не буду больше списывать, всё равно сам могу написать, — говорит он, натягивая штаны и глядя в пол. Такого послушного, кроткого и тихого Сэмми хочется прижать к себе и не отпускать. Извиниться ещё раз, погладить по спине. А ещё, может, поцеловать. Во второй раз Дину двадцать два, а Сэму уже восемнадцать, и он всё такой же вредина, но зато теперь вредина очень серьёзный, с амбициями и мечтами о «нормальной жизни». Он стоит посреди комнаты и доказывает брату и отцу, что ему нужно поехать в колледж. Нет, даже не доказывает, просто ставит перед фактом. Громко распинаясь, он говорит отцу много обидных слов в тот день. Отец выслушивает его, сжимает губы в тонкую линию, берёт книгу со стола и уходит из зала в свою комнату, ни слова не сказав. Дин не может быть настолько холодным, в нём пылает огонь. — Ты не можешь просто так взять и уехать! Это же наше семейное дело! Это то, чем мы с тобой занимались всю жизнь! Это то, чему нас столько лет учил отец! Он же хочет, чтобы мы пошли по его стопам, как ты, блин, умник, вот этого не понимаешь?! Они уже стоят друг напротив друга, пристально и зло глядя друг другу в глаза. Дин может метать взглядом молнии, а Сэм — замораживать океаны. — Вот именно. Этого хочет отец! Этого хочешь, может быть, ты! А я? Почему всем наплевать на то, чего я хочу?! У Дина нет аргументов против такого, и он кричит: — Да это предательство называется! И как ты вообще смеешь говорить такое отцу?! — Это называется насилие над личностью! Может, пока я был маленький, я и не был личностью, а теперь я точно знаю, чего я хочу и как этого добьюсь! Сэм резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, подхватывает давно приготовленную сумку и направляется к двери. А у Дина внутри всё клокочет. Без каких-либо колебаний он обгоняет Сэма и бьёт его в красивое лицо кулаком. Сумка забыта, валяется в углу. Они разбили стеклянный стол и снесли книжную полку перед тем, как повалиться, сцепившись, на пол. Братья катаются по залу, дерутся, как дикие звери. Они — бешеный клубок из рук и ног, беспрестанно вздыхающий, периодически издающий боевые кличи, вопли и непечатные ругательства. Костяшки пальцев обоих сбиты в кровь, с лицами то же самое, а уж синяков они друг другу наставили столько, что до Рождества не сойдут. Чудища столько повреждений им не причиняли, сколько они сами друг другу. Наконец Дин побеждает: он прижимает запястья выдохшегося Сэма к полу, а сам седлает его, удерживая его ноги между своих. Он наклоняется и выдыхает в лицо брату. Из его носа капает тёплая кровь. В воздухе витает запах пота, ненависти и чего-то ещё. Дин уже и забыл про тот инцидент четырехлетней давности, но теперь он однозначно распознает последний запах как возбуждение. Своё собственное возбуждение. Измученного дракой Сэма опять хочется поцеловать, но на этот раз всё намного конкретнее: это хочется сделать глубоко, с языком, вторгаясь и кусаясь. А потом сжать его руки сильнее, потереться о него, заставить скулить от боли и удовольствия, при этом, конечно же, полностью контролируя процесс. Но вместо этого Дин говорит: — Никуда ты не поедешь! — Ещё как поеду! Слезь с меня! — быстро отвечает Сэм, вскидывая бёдра и пристально глядя в глаза. Игра в гляделки продолжается почти две минуты. Во взгляде Сэма только злость, и Дин надеется, что в его тоже, что там не проскальзывает непрошеная грусть, печаль или возбуждение. Он не хочет отпускать брата. Ни в плане его запястий, что находятся сейчас в цепком захвате пальцев Дина, ни в плане колледжа. Наконец Дин сдаётся и всё же отпускает. — Да вали куда хочешь, — буркает он себе под нос, и вскоре Сэма уже и след простыл. После загадочного исчезновения отца Дину становится всё хуже. Они с Сэмом ищут его вместе и теперь занимаются теми же делами, что и раньше. Он понимает, как ужасно соскучился по брату, как долго он хотел его увидеть. Как долго он его хотел. Сэм всё время рядом, и легче от этого не становится. То он нагнётся над капотом, и джинсы обтянут его крепкую задницу, то он оближет губы, когда ест, так, что ему захочется засадить в глотку по самое основание, то просто улыбнётся своей обворожительной улыбкой, и Дин попросту теряет дар речи. Он не может сохранять уверенность в себе, чувствует себя бездарным актёром, который играет какого-то крутого парня Дина Винчестера в сериале про всякие сверхъестественные явления. Вот разве что инцест в сериалах не показывают. Какая ирония: Дин может заполучить любую девушку в Америке и за её пределами, а хочет своего брата. Брата, который никогда не поймёт. На ту ночь они снимают комнату в отеле. Двухместных номеров с двумя кроватями нет, только с одной. Ну, им не привыкать, они и в детстве иногда так спали, ничего особенного. Разве что Дин пару раз за ночь сбегает в туалет подрочить, и Сэм просыпается в холодном поту каждый час, а в целом всё нормально. Сэм наконец-то спит, а Дин всё думает, смотрит на его крепкую спину и тщетно пытается уснуть. Его брат всё ещё скорбит по Джессике, его часто можно увидеть с кислой миной, он теперь постоянно невыспавшийся, грустный и какой-то недовольный, и Дин со своим ненормальным влечением тут точно не к месту. Ему и хочется как-то успокоить Сэма, ободрить, но он не знает, как. Что ещё можно сказать утешающего кроме «ты не виноват»? Да и как вообще можно утешить человека, который потерял любимого? Дин бы точно был безутешен, потеряй он своего брата. Даже при одной мысли об этом на глаза наворачиваются слёзы. Нельзя о таком даже думать. Вдруг с другой стороны кровати раздаются какие-то стоны. Сэм дёргает ногой, всхлипывает и шумно дышит. Дин не успевает даже подумать, как уже оказывается рядом с ним и обнимает одной рукой. Сэм вымахал выше его на полголовы и точно шире его самого в плечах, но он навсегда останется для него маленьким братишкой, которого надо оберегать и защищать. Отросшие волосы разметались по подушке, на щеках блестят в свете луны слёзы, но он всё ещё нереально красивый. Так, возможно, даже красивее. Дин мягко хлопает его по плечу, чтобы разбудить: — Сэмми? Спокойно, Сэмми, это сон. Всё закончилось, я здесь, я с тобой. Сэм приоткрывает глаза, моргает пару раз и снова закрывает со вздохом облегчения. Дыхание его выравнивается, и он потихоньку снова засыпает. Так происходит каждую ночь, и это одновременно худшая и лучшая часть их путешествий. Раньше такая близость никогда Дина особенно не смущала. Он мог Сэма обнять, погладить по голове (хотя Сэм всегда возмущался, когда он так делал) или даже за щёку потрепать, и в этом не было ничего такого. Но в последнее время всё обострилось, везде был подтекст: Сэм теперь всегда был рядом, его можно было в любой момент коснуться, посмотреть на него или обнять вот так под покровом ночи и стереть слезинки с щёк, как тогда, когда Сэмми было всего четырнадцать, и как сейчас Дин именно это и делает. Когда Сэм совсем успокаивается и его лицо принимает умиротворённое выражение, Дину не хочется отстраняться. Ему тепло, кровать вдруг становится мягкой, и совершенно нет желания вылезать из-под одеяла, успевшего пропитаться запахом Сэма. Дину чужды сантименты и вообще всякие телячьи нежности, но почему-то он не может удержаться и невесомо целует брата в щёку. Думая, что тот спит, он шепчет: — Сэм, как же я тебя люблю. На его удивление, Сэм отвечает хриплым со сна голосом: — Я тоже тебя люблю, братюнь. — И прижимается к нему сильнее. Дин не знает, радоваться ему признанию или расстраиваться из-за того, что они братья. Потому что так нельзя. Потому что так неправильно и ненормально. Это извращение. Они устали после долгой погони за очередной нечистью по всему лесу. Настолько, что даже машину вести ни одному из них не хочется. Так и лежат, откинувшись на сиденьях «Импалы» и стараясь переварить то, что только что произошло. Винчестеры всегда считают, что они повидали уже многое, и теперь их вряд ли что-то удивит, но каждый раз находится что-то, что даже их может шокировать. Уровень адреналина в крови со временем падает, и Дин впадает в полусонное состояние. Сэм же, едва успокоившись, мгновенно засыпает, положив голову ему на плечо. Дин просыпается на рассвете и понимает, что счастье есть. Нет ничего офигеннее пустой оклахомской обочины, утреннего зарева, ломоты во всём в теле и брата рядом, который, видимо, сполз во сне вниз, и теперь его голова покоится на коленях Дина в опасной близости от паха. Забив на это и стараясь не думать ни о чём вообще, он запускает пальцы в волосы младшего, перебирает пряди, мягко массирует его голову, пока Сэм не просыпается. Впрочем, Сэм не торопится вставать, он лежит и позволяет гладить себя, иногда чуть двигая шеей, как ласковый котёнок. Реакция организма не заставляет себя ждать, приходится чуть сменить положение ног, чтобы его эрекцию было не так заметно. Дину теперь хочется зажать волосы брата в кулаке и подтолкнуть его в нужную сторону, но его пальцы не дрогнут, он продолжает поглаживать, он не выдаст себя. — Может, нас прокляли? — Сэм нарушает тишину первым. — В смысле? — Ну, типа, чтобы род Винчестеров не продолжался. — Ты о чём вообще? Сэм переворачивается на другой бок — с его длиннющими ногами он с трудом может это проделать, — и сообщает с придыханием: — Дин, у тебя стоит. — Ну так утро же. — Нет, у тебя стоит на меня, — утверждает Сэм, глядя своими горящими глазищами снизу вверх. Его губы почти касаются ширинки джинсов Дина. Старший брат молчит. Он не хочет врать, но и сказать ему нечего. Ему не неловко и не стыдно, а ужасно страшно, что теперь Сэм его оттолкнёт и не захочет больше видеться. Но реальность оказывается к нему куда благосклоннее. — А у меня стоит на тебя, — шепчет Сэм. У Дина мир переворачивается с ног на голову, облегчение захлёстывает его пополам с возбуждением, и всё кажется таким правильным. Дин много лет пытался заставить работать механизм, заранее зная, что деталей не хватает, а они всё это время лежали у Сэма в кармане. Вот он — самый родной, самый дорогой его человек, которого он любит, и почему бы им не быть вместе? Это нормально, это хорошо, и плевать на то, что там думает об этом общество. Многие люди считают призраков выдумкой, но это не делает их несуществующими. — Ну, раз так, то, может, и проклятие, — соглашается Дин, облизывая пересохшие губы. Он до сих пор сомневается и не рискнёт предпринимать какие-либо действия, пока Сэм не сделает первый шаг. И Сэм делает. Он подцепляет зубами собачку на ширинке Дина и тянет вниз, попутно замечая: — Надо будет расследовать это, м? — Надо… — Дин жалеет, что тут нет подлокотников, он не знает, куда девать руки, и решает положить их обратно на голову Сэма. Тот тем временем сползает и почти опускается на колени рядом с водительским креслом. — Но, наверное, этим займёмся позже: мы ведь не сможем расследовать, пока мыслим столь нетрезво? — Сэм медленно пальцами вытягивает пуговицу над замком из джинсовой петли, отводит углы ткани в стороны и касается обтянутого бельём члена губами. — Надо снять напряжение и со свежей головой начинать, правильно, братиш? Лёгкие движения губ, когда он говорит, заставляют Дина трепетать. Он прижимает голову Сэма ближе и отвечает: — Да, всё правильно, ты всё хорошо говоришь, и, надеюсь, ты не только говоришь хорошо. Подтекст очевиден, и Сэм как будто ждал этого. Он спускает трусы Дина ниже, проводя по всей длине его члена кончиками пальцев: — Для тебя, братец, я могу сделать очень много хороших вещей, — он выделяет слово «хороших» таким тоном, как говорят девушки из службы секса по телефону, только у него нет ни нотки фальши в голосе. — Так делай же быстрее! — Дин не выдерживает и, чувствуя, что брат может позволить ему очень многое, наконец сжимает ладони в кулаки и подтягивает его за волосы к своему паху. Сегодня, похоже, вечер, вернее, утро сбычи мечт. Сэм не боится, не смущается, не меняет своего решения. Он сразу, без всяких там касаний языком, берёт в рот, старается смочить член слюной как можно лучше, заглатывает, но давится. Сразу видно, что Сэм не умеет делать минет, но это только успокаивает Дина, ведь он первый (и, как он надеется, последний) мужчина в жизни своего брата. Но самое главное — Сэм смотрит на него. Взгляд соблазняющий и покорный одновременно, и это лучше, чем признание в любви. Это признание желания, признание того, что Дин привлекает его, признание настоящей, нереально интимной близости и, в конце концов, того, что Дин — крутой альфа-самец, чёрт возьми. Сэм быстро устаёт, иногда кашляет, не успевает проглатывать слюну. Он непривычен к такому, но держится на своём энтузиазме. Вдруг Дин резко тянет его на себя, заставляя взять глубже, и Сэм давится поначалу. — Дыши носом. Глубоко. На третий раз Сэм уже может немного приструнить свой рвотный рефлекс. Дин не отпускает его, и он застывает в такой позе — на коленках, с широко раскрытым ртом и довольно крупной головкой члена в глотке, — и даже не пытается вырваться. Сэмми вздыхает с облегчением и шумно дышит после освобождения, но Дин не даёт ему отдышаться, валит на соседнее кресло и принимается быстро раздевать. Неудобно до жути, но об этом некогда думать, одежда оказывается на приборной панели с максимально возможной скоростью. Дин видел это тело много раз, дотрагивался, когда тёр ему спину в ванной, но сейчас ситуация совершенно другая, и он видит его как будто впервые, причём в совершенно ином свете, чем до этого. Он понимает, что Сэм — красивый. Не как девушки в своей элегантности, а по-мужски, брутальненько так. Он мускулистый, загорелый (где успел только?) и весь такой упругий и крепкий на ощупь, что его хочется трогать и трогать. Сэм помогает себя раздевать: поднимает руки, когда Дин стягивает с него футболку, расстёгивает ширинку, приподнимает бёдра. Дин радуется, что ему наконец-то можно, можно это сделать, а тело Сэма кричит, что это нужно сделать, и уже давно. У Дина только штаны приспущены, а Сэм лежит полностью обнажённый. Он не зажимается, наоборот, выставляется напоказ и чуть заметно ухмыляется. Одной только детали не хватает… Дин достаёт ремень из брюк Сэма и привязывает его запястья к подголовнику. Он запросто вырвется, если захочет, но вряд ли он захочет. Сейчас он явно хочет только одного — чтобы Дин взял его как можно скорее. Но Дин не торопится. Проводит ладонями по его поднятым вверх рукам, по груди, выкручивая попутно соски, по торсу и по бёдрам. Нежные касания не сочетаются с его откровенно похотливым взглядом. Этот взгляд можно было бы назвать раздевающим, если бы на Сэме была одежда, а так этот взгляд можно назвать только животным. Видно, что в мыслях Дин уже грубо имеет брата. Но на деле он не торопится. Два пальца одной его руки движутся туда и обратно во рту Сэма, три пальца другой — в заднице, растягивают девственное отверстие и готовят его для члена. Сэм посасывает пальцы в своём рту, прикусывает, когда Дин нечаянно делает ему больно, и целует подушечки, блаженно прикрывая глаза. — Как думаешь, ты готов к тому, чтобы я тебя оттрахал, Сэмми? Младший быстро кивает и подаётся вперёд. Дин подхватывает его под коленками — тяжёлый, зараза! — и легко толкается на пробу. Входит внутрь только головкой, и теперь может думать лишь о том, как же там тесно и влажно от смазки, но не двигается дальше. На лице Сэма недовольное выражение. — Больно? — спрашивает Дин. — Не… неприятно как-то. Дин выходит и толкается ещё раз. — А так? — Так тоже… — Так? — Вообще не то, что я представлял, — машет Сэм головой. Ему неуютно в такой позе, и, наверное, неприятно чувствовать, как в анус толкается член, да и вообще вся эта ситуация стыдная и неловкая. А вдруг кто по дороге проедет? — Сэм, мне продолжать вообще? — Дин останавливается и крепче сжимает руками его ноги. В голосе явное раздражение. — Я… не знаю, Дин, — лепечет Сэм, вдруг покраснев, как-то обмякнув и потупив взгляд. — Потом будет лучше, потерпи чуть-чуть, Сэмми. — Не знаю, мне как-то не по себе. Ему, конечно, неудобно, но он такой раскрытый, такой… готовый, и Дин решает, что будет последним идиотом, если упустит этот шанс. — Да ну тебя нахер! — восклицает он и толкается внутрь глубоко и резко. Сэм вскрикивает от боли, пытается высвободить руки. Дин затягивает узел сильнее, возможно даже слишком сильно, и начинает по-настоящему жёстко трахать, откровенно драть своего младшего брата. В конце концов он достигает своей цели, и Сэм волей-неволей тоже начинает получать удовольствие и уже не замечает дискомфорта. Сэм закатывает глаза, что-то ворчит и постанывает, пока Дин самозабвенно долбит его в зад. Ладони Сэма краснеют — слишком туго затянут ремень на запястьях, но ему, кажется, наплевать. Места для манёвров в машине почти нет, но он всё равно старается подаваться навстречу Дину, широко раскрывает в стоне свой горячий красный рот и откидывает голову. Напрягает мышцы, сжимает задницу вокруг члена плотным кольцом, сбивчивым шёпотом просит Дина дотронуться до него. Сумасшествие. Два родных брата, в старинной тачке, припаркованной на обочине, трахаются и стонут так, что слышит, наверное, весь лес. Но это абсолютно нормально, всё правильно, у них иначе и быть не может. Дина периодически засасывает в чёрную дыру. Он чувствует, как распадается на атомы, а потом почему-то вновь собирается в единое целое с каждым толчком. Теплое покалывание в низу живота и жар тела Сэма вокруг него становятся основными ощущениями. В самый пиковый момент он опускает одну ногу Сэма и берёт в освободившуюся руку его член, быстро и резко дрочит ему, чтобы самому успеть посмотреть на оргазм брата. Сэму хватает нескольких движений, и он поднимает нижнюю часть тела вверх, а широкими плечами вжимается в сиденье, вскидывая бёдра и содрогаясь. Жмурится, зачем-то задерживает дыхание, кричит беззвучно. Капли спермы попадают даже на потолок. Дальше Дин ничего не видит, оргазм утаскивает в дыру его самого. Из дыры его вытаскивает голос брата: — Дин! Дин! Вставай! Ты чего кричишь? Голова кружится, между ног до сих пор растекается тепло. Дин поднимает веки, и тут же глаза режет рассвет. — Мы проспали весь день и всю ночь? — он морщится, не понимая, что произошло. — Нет, просто ночь. Осознание приходит быстро и неизбежно: сон. Ещё один сон с участием Сэма, только на этот раз очень яркий и реалистичный. Настолько, что он даже кончил в штаны и кричал во сне, как подросток какой-то. — Так ты чего кричал? Кошмары? — спрашивает брат. И Дин понимает, что этот, настоящий Сэм никогда бы под него не лёг. Этот Сэм не заметит, не поймёт и ни за что его не примет, если правда вдруг откроется. — Ага, кошмары. Схожу-ка я отлить, — Дин вываливается из машины и идёт в лес настолько далеко, чтобы его точно не было видно. Благо, что чудищ в нём теперь нет. Свежий воздух не отрезвляет, как бывало раньше. Дин снимает испачканные трусы и выбрасывает их в кусты. Реальность — на этот раз действительная реальность, — облила его с утречка пораньше ледяной водой, но это тоже не помогает. В голове туман, отчаяние и глухая безнадёжность, что хоть об дерево бейся. Дин прислоняется к ближайшему дереву лбом и несколько раз вдыхает и выдыхает. Желание вновь захлёстывает его, и хочется пойти и хорошенько отыметь Сэма, как в том сне. Но он пресекает всякие мысли об этом. Потому что так нельзя. Потому что так неправильно и ненормально. Это извращение. Тогда Дин даёт себе зарок, что и пальцем брата не тронет. Это же маленький Сэмми, его братишка, его друг и товарищ. И если Дин по-настоящему его любит, он не должен посягать на его тело. Вообще не должен показывать, что любит не совсем по-братски. Он несколько минут убеждает себя в этом, старается успокоиться и возвращается в машину, только полностью придя в себя. Он улыбается Сэму по приходу, садится за руль и говорит: — После хорошего дела надо обязательно в бильярд помухлевать и снять пару-тройку девок, как думаешь? Сэм усмехается в ответ: — Да сколько можно про девок, зачем тебе столько? — Тебе не понять, Сэмми, — улыбка Дина становится ещё шире. Только вот глаза у него грустные. Он не знает, сколько ещё так продержится.