Наивная мелодия для флейты

Если правду говорят, что рыба с головы гниет, то Уилтшир прогнил с макушки до пят. И беда вся началась с того времени, как в наследство вступил мастер Джаред, которого вассалы и видели-то от силы раз пять: на крестинах, на похоронах деда, дважды в лета прошлое и третьего года, когда юный наследник возвращался в отчий дом на каникулы. Пятый раз был во время вступления в наследство, а после начался в Уилтшире поистине кромешный ад. Граф был падок до сладкого. Но ни мед, ни пироги с патокой, ни коричнево-золотая карамель не утоляли его страсти. Поперву, в опаске от слухов, дошедших до их городка, отцы спрятали дочерей-красавиц, и лишь спустя год узнали, что графу их дочки без надобности. Забеспокоились тогда отцы юношей, и не зря. Уж больно охоч был молодой граф до юной плоти, выбирал себе мальчишек посмазливее, но – тут уж никто не мог душой покривить – и не обижал после того, как выпускал их из спальни. Старику Кристобалю-испанцу за внука справил новехонькую кузницу, да только тот позора не вынес. Продал все, сбежал, и искать их семью не стали, граф простил за свою перед ними вину. Хромому Джо за сынка подарил винокурню, а Джо возьми, да и останься, только в своей винокурне стал первым выпивохой, так сильно грызло его то, что сына девкой сделали, пусть и сам граф. С десяток еще крестьян да горожан «наградил» граф Джаред, а после истории с сынком Билла-кровельщика сладкое в городе и закончилось. Всех парней, что были хоть немного красивее бревна, стали прятать: отправляли по родственникам, одевали в лохмотья, мазали рожицы грязью, выстригали волосы пучками – все для того, чтоб не приметил господин. И первое время помогало, тот поспокойнее стал, мальчишек не портил. Выдохнул народ, расслабился… Откуда этот приблудился – Бог весть. Тощий, грязный, на вид лет четырнадцати, да не узнаешь точно – бессловесный. Постучал в дверь к Томасу, что купил кузницу старика Кристобаля, да так и остался, пожалел его мужик. Умыл, одел, накормил досыта, нарек приемным сыном. К кузнечным делам не подпускал до поры, ждал, пока парнишка в силу войдет, а пока поручил коров пасти. Мальчишке и в радость. Вырезал себе флейту, играть на ней научился так красиво, что бабы все слезами умывались, да жалели сироту, каждая за долг считала приодеть или гостинец дать. А когда парнишка веселые песенки играл, тут уж мужики улыбались, трепали за темно-медовые вихры и тоже угощали – кто чем. - Эй, Дженсен, сыграй нам про Джонни-мельника и его невесту Лиззи! – кричали девушки, и Дженсен играл, да так, что глаза красоток блестели от слез. - Эй, Дженсен, давай нам про то, как черти свели с ума пьянчугу Вильяма! – кричали мужики, заводя любимую свою кабацкую песню. Дженсен играл, а уходил уже с парой пенни или другим подарком. Дженсеном его Томас назвал, имя ему очень нравилось. Если б не отсохшая нога, сам бы женился, да сыну такое имя дал. Но не вышло у кузнеца с семьей, а имя пригодилось для найденыша. Очень Томас его полюбил, все налюбоваться не мог, лучший кусок отдавал да переживал – никак, найдет на графа блажь, вернется к своим богомерзким забавам, увидит Дженсена… Пропадет тогда и мальчишка, и сам Томас, и жизнь их беззаботная прахом пойдет. И ведь накликал беду, сам накликал. Вернулся к лету граф из города. Томас не дурак был, понял, чем грозит. Снова обрядил Дженсена в тряпье, мордашку его смазливую пылью дорожной измазал, да и подумал, что пронесет лихо. Об одном забыл. Что люди Дженсена не только за красоту полюбили, но еще и за талант его. Утром Дженсен собрал коров и погнал на пастбище, затемно еще. Граф так рано глаз своих не открывал, вот кузнец и подумал, что приемышу его ничего грозить не будет. А днем подавно – ну не понесет же сеньора на дальние луга? Так и пошел спозаранку Дженсен по дороге, подгонял коров хворостиной, наигрывал что-то себе под нос, не чуя беды. Потом и денек разошелся, солнце светило уже вовсю, коровы лежали на траве, отгоняли мух хвостами. Дженсен скрылся в тенек, достал еду, что Томас дал с собой, подкрепился и развлечься решил. Достал флейту свою и завел мелодию. Красивую, как день летний, свежую, как ветерок с реки, и веселую, как танцы на праздник Урожая. Чудесная была мелодия, даже птицы притихли, слушая ее. И конь графа замер, едва его седок услышал музыку, а потом двинулся напрямик через поле – очень уж вельможе захотелось узнать, кто так прекрасно играет. Глаз у графа Джареда был цепкий и меткий. Не обманули бы его ни старая одежда, ни мордаха, пылью заляпанная. Талант выдал Дженсена, да зеленые глаза, сверкавшие как росинка на весеннем листе. Граф спешился и подошел к мальчишке медленно, будто охотник к норе лисьей, тихо и осторожно. - Ты кто? – спросил граф. Дженсен только рот приоткрыл, замахал руками, потер губы, словно показать хотел, что разговаривать не может. Пока суетился, граф уже ближе подошел, рассмотрел все, что скрыть от него пытались – и лицо красивое, и губы по-детски еще пухлые, и глазам поразился, и фигурке ладной. Все при мальчишке было, кроме голоса. - Немой, значит? – снова спросил граф. Дженсен заулыбался и кивнул, радовался, глупый, что его поняли. - Пойдем-ка со мной, - приказал граф и протянул к нему руку, схватил за запястье. Дженсен испуганно отдернул руку на себя, но силой с графом слишком был неравен, только раздразнил сильнее. – Пойдем! Напрасно Дженсен упирался, кивал на своих коров, напрасно плакал. Граф тащил его за собой, закинул в седло, сам следом вскочил. Флейту выбросил за ненадобностью и поскакал в замок, прижимая Дженсена к себе все ближе, радовался нежданной удаче. Мальчишку трясло, носом шмыгал, все вырваться пытался, но граф держал крепко, как любое сокровище, нечаянно в руки попавшее. Так и довез до своего дома, сгрузил с коня на руки слугам, приказал: - Отмыть, переодеть и в мою спальню. Никто не подумал ослушаться. Даже те, кто знал Дженсена и Томаса, только глаза прятали, но приказ графа выполнили беспрекословно. Дженсен каждого за руки хватал, мычал что-то, в глаза заглядывал, но не помогло. И отмыли, и одели, и накормили даже. И все как один головы не поднимали на мальчишку – знали, для чего граф его в замок приволок. Когда в спальню вели, едва ли не уши руками зажимали, чтоб мальчишечьих стонов не слышать. Дженсену было страшно, а уж в роскошной спальне и подавно выть захотелось. Не понимал ничего, кроме того, что нужно от него вельможе что-то, да за коров боялся, из-за Томаса еще переживал. Слезы – вот непрошенные – сами из глаз катились, едва только успевал рукавом вытирать, губы в кровь искусал, аж распухли. Колотило от переживаний, места не находил себе. Только когда солнце к земле клониться начало, утомился тоже, на кровать прилег и задремал. - Красивый какой, - разбудил тихий шепот и пальцы, гладящие щеку. – Глаза какие. Дженсен попытался вскочить с кровати, но не вышло – граф удержал. А сам все гладил и щупал, будто покупатель в лавке к товару примерялся. Дженсен ногами засучил, попытался уползти, и снова не вышло. - Не бойся, - успокоил граф. – Не сделаю тебе плохого. Не верилось в это Дженсену, совсем не верилось, сердце от страха заходилось. Граф же поднялся над ним и сам присел на кровать рядышком, горячий, аж жглось, когда голой кожи касался. - Не бойся, - а сам гладил по затылку, тянул медовые пряди между пальцев, запрокидывал голову. Дженсен сжался в комок, ощетинился, от каждого касания вздрагивал, а граф гладил бесстыдно, уткнулся носом в шею, нюхал, шептал что-то в покрывшуюся мурашками кожу. - Сладкий, пахнешь как пряник… Дженсену горло сжал сухой комок, все бы отдал, только не слышать больше этого шепота. Граф же гладил спину, задирал рубашку, скреб легонько ногтями между лопаток и бормотал дальше: - Любишь пряники, красивый мой? Сладкое любишь? – и в глаза заглядывал, обжигал взглядом покрасневшие щеки и распухшие губы. – Будешь сговорчивым и ласковым – получишь сотню пряников и сто гиней в подарок, все сделаю для тебя, хороший мой, открой ротик… Дженсен же сжимал губы в тонкую линию, мечтал умереть здесь на месте, провалиться в Ад, только бы подальше от графа и его ужасных слов, уворачивался от губ, что тянулись к нему. - Не противься, сладкий мой, тебе хорошо будет, все сделаю для тебя, давай же, откройся, ну! Губы графа – сухие, жесткие – тыкались напрасно то в щеку, то в узкую щель рта, обжигали, царапали, и руки сжимали все сильнее, сгребая в кулак тонкую ткань новой рубашки. Дженсен дернулся из захвата, да напрасно, только хуже сделал – упал спиной на кровать, графа следом потянул. - Вот так, сладкий, красивый, пахнешь грехом, будешь только мой. В бедро упиралось большое, твердое, от касания его Дженсена словно молния прошивала каждый раз. Он крутил бедрами, из-под тяжелого тела выерзывал, да только напрасно распалял графа, зажигал в его глазах дьявольский огонь. - Сладкий мой, зеленоглазый – самый порочный цвет, знаешь, да? Самые жадные любовники зеленоглазые, самые ненасытные. И ты такой же, манишь, затягиваешь, сам просишь. Дженсен всхлипнул, воздух носом втянул, такой же горячий, как тело графа, его жаркие слова. Руки сеньора ловки, завязки у тонких штанов ненадежны, ткань быстро поддалась под грубой силой. Легким ветерком ошпарило голые колени, по бедрам погнало горячую волну, задирая волоски. - Красивый, какой красивый, - все шептал граф, руками водил кругом вокруг срамного, играл с мягкими кудряшками в паху. – Посмотри на меня, мальчик. Красными маками вспыхивали щеки Дженсена, смотрел он в глаза сеньора испуганно, да все лепетал что-то. Только не слышно было ни звука, казалось, что сам умолял мучителя продолжать. - Лежи, - приказал граф, поднялся с распятого на жесткой перине тела, сорвал с себя одежду. Дженсен укутался в задранную рубашку, вниз потянул, чтоб прикрыться, да не вышло. Оглушил треск ткани, обнажил тело полностью, и некуда стало скрыться. Дженсен зажмурился: и смотреть страшно, и не смотреть еще страшнее. Кто поклялся бы, что знает мысли графа? А тот встал над ним, массивный, будто мраморный, огладил себя там, куда Дженсену глаза опустить - за тяжкий грех. - Поднимись, - приказал едва слышно, но и того хватило, чтоб Дженсен распахнул глаза. Адское пламя полыхало перед ним, закрывало от Дженсена тело графа, самого его палило до влаги на груди, до капель пота на висках. Но все равно смотрел Дженсен, смотрел – и каялся заранее. А господин только усмехался, читал в мальчишеских глазах страх и жар. - Привыкай, мой хороший, - прошептал и снова лег рядом, провел широкой ладонью по груди вниз, щекоткой сладкой прошелся по животу. Дженсен губу закусил и завыл протяжно, хоть и беззвучно, умолял господина одуматься, да не вышло. Язык графа – длинный, на кончике чуть раздвоенный, как есть Искуситель-Змей, про которого викарий рассказывал – прошелся вкруг темного маленького соска, покружил мокро, к другому метнулся влажной дорожкой. - Красивый, какой же красивый, - шептал граф в грудь Дженсену, целовал острые ключицы, вылизывал шею. Даже за ухом прошел, заклеймил горячим. – Золотом осыплю, при себе оставлю. Дженсен только жмурился на обещания, вжимался в перину, да не выходило, только обратно к графу пружинило. А тот и рад был, снова рукой оглаживал понемногу, пока не обернул ладонь вокруг твердого, как сам Дженсен боялся, за грех почитал. Водил граф кулаком вверх-вниз, оттягивал нежную кожу возле темно-розового навершия, да смеялся глухо над мальчишкой. - Не бойся, это сладко, будет сладко, посмотри на меня. Дженсен не ослушался, открыл глаза и увидел на свою беду, как граф ртом ласкает его внизу, водит своим грешным языком по твердой плоти, да усмехается. И если раньше Дженсену было жарко, так сейчас стало невыносимо, не обманул граф – сладко, слаще меда показалась мальчишке искушенная ласка. Предало тело, зажило своей жизнью, поддавалось под каждое касание, плавилось под графскими руками. - Давай ж, красивый мой, - понукал господин и снова гладил языком по крепкой плоти, наслаждался отзывчивостью. Недолго он ждал. Без единого звука выплеснулся Дженсен, бесстыжие капли попали графу на губы, а тот и слизал их, ухмыльнулся жадно и снова над Дженсеном навис. - Было сладко, милый мой? – все спрашивал и спрашивал, пока касался красными губами шеи разомлевшего Дженсена. Тому и признаться стыдно, и графу перечить нельзя, так кивнул головой еле заметно, да покраснел наново, самого себя стыдясь. – Это хорошо, красивый мой, сейчас будет еще лучше. Сон уже окутал Дженсена ватой, глаза открывались с трудом, а расслабленное тело словно вес потеряло, качалось на облаке. Только запах – пряный сильный запах – щекотал нос, отдавался привкусом в горле. Дженсен сквозь дрему не сразу и почувствовал, как между ног ему размазали что-то густое, гладкое, от чего сразу стало горячо. - Тихо, тихо, - придержал граф метнувшегося вверх мальчишку. А Дженсен горел огнем, хотел кричать от того, как жгло невыносимо. – Так должно быть, милый, потерпи, красивый мой, сейчас все пройдет. Солгал граф и не постыдился. Ничего не прошло, еще хуже стало. Не огнем горело, внутри все жгло, и Дженсен, забыв про стыд, сам гладил себя между ног, растирал там густое, вязкое, терял последние мысли. Граф только смотрел на мучения - дьявол, настоящий дьявол. - Тише, милый, тише, - снова зашептал, обжигал уши словами хуже адской мази. – Сейчас еще лучше, еще слаще будет, а потом сделаю тебя пажом при себе, родителям твоим золота дам и дом справлю каменный, только тише, пусти меня, дай… Дженсен пальцами как жалами впился в плечи сеньора, дышал шумно да сверкал глазами влажно. Сказать ничего не мог, а хотелось, так хотелось, чтобы понял граф его мучения. Настоящие понял, не те, что сам придумал. Сладко? Еще слаще? В груди сжималось от этих слов, и Дженсен поверил, сдался, так сильно хотелось унять зуд, снова влипнуть в эту сладость. - Тише, милый, мой славный, - уже не целовал – кусался граф между словами, тянул зубами кожу, оставлял метки. И только хуже делал, плавил Дженсена в своих руках, будто и сам не понимал, что делает. Да только и в этом солгал, притворился. Руками водил споро, пальцами нырял глубоко, так, что жгло уже и внутри, будто душа у Дженсена горела в адском костре. И завыл бы, да голоса не было, попросил бы графа сам, но не получалось, только смотрел умоляюще, выпрашивал помощи, освобождения вымаливал. - За глаза твои и графства не жалко, - обещал господин, касаясь едва-едва Дженсеновых губ своими. – Только попроси, все тебе отдам, милый мой, красивый, только попроси! Чувствуешь? Чувствуешь, как хорошо? Не было хорошо, не хватало до «хорошо» сотни миль, только пальцы внутри раззадоривали, дразнили до слез обидно. - Все-все, милый, сейчас… Хоть в этом не обманул, "сейчас" – и оказалось внутри тяжелое, крепкое, заполнило собой. Дышать стало легче, горячий зуд понемногу отпускал, но жадно хотелось еще, и Дженсен пальцами показал графу, что пока недостаточно. А тот усмехнулся глумливо, ощерился. - Знал, как знал, что ты жадный окажешься, ни разу еще не обманывался. Обнял за плечи, локтями в перину уперся, поверх Дженсена лег плотно – не дернуться, не вырваться. - Все будет, все для тебя будет, хороший мой. Дженсен кричать не мог, зато выгнул шею, подставился под кусачий поцелуй, губу закусил до белого, чувствовал, как отпускает боль, как возвращается то сладкое, что граф обещал. Господин глаз не сводил с лица мальчишки, каждый вздох ловил, будто золотой в сундук прятал. Сам дышал ровно, выдохом обжигал влажную кожу и двигался, словно в нем пружина часовая мерная заведена была. Дженсен уж и сам навстречу выгнулся, и ногами понукал, бил по господской спине пятками, а граф знай себе издевается да наблюдает. И снова будто в мед окунули, по самую маковку. Дженсен едва наверх из этой сладости выбрался, воздуха глотнул, как граф сжал его сильно, забился над ним и в нем, да и сам обмяк, только пот с его лба Дженсену на грудь капал. - Сладкий мой, хороший, - шептал хрипло, будто напился холодного. – Не отпущу, никуда не отпущу… Говорили, Томас зачах с тех пор, как Дженсена у него граф украл. Видели кузнеца слуги за воротами замка, но молчали, ничего графскому любимцу не говорили. Каждый день приходил Томас, смотрел на окна, все ждал, когда же найденыш его, сын приемный покажется. Но недолго так ходил, зачах к осени. Ни золото, что граф Джаред прислал, ни сплетни, что слуги из замка приносили, будто живет его Дженсен, как сыр в масле, золотом с серебра ест, - ничего не утешало. Прикипел кузнец душой к пареньку, как к родному, а кому ж охота свою часть на поругание отдавать? Так и умер Томас, все Дженсена звал, только не пришел тот. Никуда уже его от себя граф не отпускал, глаз не сводил, везде за собой возил, да от людских глаз прятал.