сломанный телефон

Вот так просто: кухня по ощущениям три на три, Антон по ощущениям выкурил три пачки сигарет, Арсений по ощущениям сидит на месте уже три часа. Трижды Арсений намеревался свалить домой и трижды не смог, прикованный к шаткому табурету, словно к электрическому стулу. Квартира советская, словно кто-то перенёс её в настоящее прямиком из того времени, и на территории этих квадратных метров не работает внешний мир: душная, прокуренная Антоном кухня запирает их здесь, и Арсению не позвонить никому, чтобы попросить о помощи — в этой реальности мобильников ещё не существует. Зато магнитофон уже изобрели, и даже какое-то радио, настроенное на песни нулевых, изредка прерываемые невнятным бормотанием диджея, — стабильно работает. Антон снял какую-то хату около метро, название которого Арсений так и не смог выучить, и собрал целую компанию на новоселье, кое-как распихав всех по двум комнатам. Люстра с пыльным мутным абажуром неосторожно разливает по кухне жёлтый цвет, подсвечивая клубы дыма, телефон Антона вибрирует каждые две минуты, но он в его сторону даже не смотрит. Уходит за кем-то в гостиную, перекрикивая магнитофон, и Арсений остаётся один на один с глубокой ночью за окном и старой попсой. Его собственный телефон тоже вибрирует, но Арсений помнит правила, не хочет случайно сделать зацепку в линии времени, не хочет даже показывать этой старой квартире тонкий модный мобильник. Взгляд утопает в тёмной прихожей и у входной двери цепляет наверняка уже не работающий дисковый телефон с запятнанной трубкой и пружинистым проводом. Арсений очень живо себе представляет, как Антон дёргает трубку вверх, снося аппарат, матерится и, зажав между губами вечно тлеющую сигарету, подбирает всё с пола. Как его длинные пальцы в кольцах медленно прокручивают диск. Арсений чувствует себя этим диском, только вот его не отпускают — держат, не дают набрать последнюю цифру номера. У него в голове шипят помехи и мысли ползут лениво-лениво, хотя он трезв, а за весь вечер выпил разве что чашку чая с лимоном: в горле першит, и он не может понять, от дыма или от простуды. Антон возвращается на кухню и оглядывает Арсения, пока поджигает новую сигарету. У Арсения болезненный взгляд синих глаз, катастрофически не прокатывающий в стенах этой крохотной кухни — слишком тесно и душно, здесь не место чему-то настолько ясному. Антон пытается вести себя чуть приличнее, чем впервые за пару месяцев напившийся в слюни человек, но он даже сигарету зажигалкой поджечь не может — колёсико не поддаётся чуть влажным непослушным пальцам. Арсений поднимается с места медленно, словно боится Антона спугнуть, и тянет руки через стол, мягко забирая из чужих ладоней зажигалку. Попов чиркает колёсиком один раз, и Антон наклоняется, вдыхает поглубже ртом, чтобы вытянуть никотин. — Спасибо, — шепелявит, не вынимая сигарету. Голос хрипит: ещё бы, столько выкурить. Шастун смотрит на Арсения хмельно, почти насмешливо, хочет что-то спросить, но магнитофон поёт припев, и поток мыслей Антона поворачивает. Шастун растягивает губы в улыбку, щурится, поднимает руки, звеня браслетами, и дёргается в такт, подпевая словам. Между указательным и средним в его правой руке пепел опасно кренится книзу, и Арсений смотрит, уговаривая себя не подходить ближе. Арсений уговаривает себя не думать, что Антон обожжётся — он ведь даже не заметит из-за выпитого, — но не может. Встаёт снова. Подходит ближе, перехватывает чужое запястье. Антон даже глаз не открывает, резко наклоняясь вниз, ударяется лбом о лоб Арсения — доверчиво, слепо, как котёнок. Куревом несёт уже невыносимо, но организм Арсения привык, смирился, больше не протестует. Арсений забывает, что хотел сделать. Антон высвобождает руку, — пальцы Арсения мягко мажут по браслетам, — и медленно, влажно выдыхает ртом. Сгиб запястья обжигает щёку Арсения, длинные пальцы по-прежнему сжимают в руке сигарету. Вторая рука падает Арсению на плечо. Антон шепчет: — Извини. Арсений не успевает спросить, за что, потому что влажные губы аккуратно прихватывают его нижнюю, и Антон сильнее сжимает чужое плечо, и сигарета падает из его рук прямо на пол. Антон чертыхается, отодвигаясь, и тушит её носком тапка, оставляя на пыльном линолеуме чёрный размытый след. Он не поднимает глаза, хотя прожжённые края раны на полу режут взгляд. Арсений не отодвигается. Арсений говорит: — Ничего. Антона ведёт в сторону, и Арсению приходится вцепиться пальцами в его бока. Шаст упирается головой в чужое плечо и тихо смеётся, а потом снова бормочет: — Извини. Антон трётся носом о чужую шею и мягко припадает к ней губами, не целует даже — прижимается. Арс снова говорит: — Ничего. Антон ловит вибрацию его голоса. Попов чувствует, как усталость, копящаяся в мешках под глазами, в мелких морщинках, в трещинках на сухих губах, наконец даёт о себе знать. Он хочет позволить. Он хочет позволить Антону продолжить, а себе — перестать сопротивляться. Маленькая кухня укутывает его в духоту, дым и жёлтый свет, в треск радио, тихое дыхание Антона и в сдавленный шум из гостиной. Антон аккуратно целует чужой подбородок и снова прижимается губами к губам, гладит большим пальцем правой руки гладко выбритую щеку. Арсений позволяет. Арсений приоткрывает рот и впускает. Арсений чувствует себя так, словно он случайно упал в другую реальность. Антон углубляет поцелуй, скребёт короткими ногтями чужой затылок. Отодвигается, только чтобы дрожаще вдохнуть-выдохнуть-вдохнуть, и нырнуть в Арсения снова. Антон тянет его на себя, а сам делает несколько неустойчивых шагов назад, упирается лопатками в дверной косяк. Арсений давит, Антон весь вжимается в стену, и ближе уже некуда, но. Щёлкает выключатель. Кухня мгновенно окрашивается в серый, окунаясь в предрассветные сумерки, и Арсений реагирует на эту перемену молниеносно, отрывается от Антона сам, делает шаг назад. Руки Антона безвольно опускаются по бокам, и во взгляде у него столько осознания, словно он и не пил вовсе. Арсению страшно от этой накатившей на них обоих трезвости, и разрывающийся магнитофон больше не кажется отличной идеей, и вибрирующие по очереди телефоны начинают раздражать. И губы горят, — потому что так нельзя. Арсений выдерживает целых тридцать секунд зрительного контакта, а потом отворачивается, выключает надоевший приёмник, в тишине садится на своё место. Антон вытирает блестящие губы рукавом, и это задевает. Ни обои в цветочек, ни прогорклый запах дешманских сигарет, ни газовая плита не могут вернуть утраченную атмосферу. Арсений следит за тем, как Антон ставит чайник подрагивающими руками, и тянется к своему телефону. Реальность трещит по швам окончательно, когда на лицо Попова падает холодный свет экрана. Арсению и самому отчего-то неприятно, и сколько бы он не вчитывался в уведомления, Арс не видит в них смысла. Антон отбивает кому-то сообщение большим пальцем, а потом чешет скруглённым углом телефона подбородок с пробивающейся щетиной, смотрит в окно. Полоска рассвета проглядывает сквозь зубы многоэтажек, и у Антона в груди почему-то тревожно и тесно. Арсений это улавливает, но ничего не пытается сделать. Диск на его старом телефоне прокручен не до конца, чья-то рука держит его и не даёт отпустить. В трубке монотонное шипение, осточертевшее до зубовного скрежета, и Арсений никак не может от него избавиться. Это замкнутый круг: внутри выстроено препятствие из убеждений и гордости, возводимое в нём годами, — собственноручно и с помощью окружения, — и его сложно преодолеть. Внутренние барьеры отказываются падать к ногам. Антон это знает, и он пытается помочь. Ошивается рядом, вводит их не сложившиеся ещё отношения в контекст нормального: закидывает на Арсения конечности прилюдно, не стесняется смотреть и наклоняться совсем близко, улыбается, улыбается и улыбается, — так, словно ничего не происходит. Шастун ловит сигналы идеально, слышит чужие сбои и помехи у себя в ушах, хватает ответные взгляды и жесты. Антон знает, что Арсения ещё можно починить, но вмешательство извне помогает только наполовину. Антон и это знает, поэтому — ждёт. Изредка срывается в путанные объяснения, краснеет кончиками ушей, падает лбом в чужое плечо, закрывая руками лицо, и пытается свести всё к смеху. Боится, что всё это ни к чему не приведёт. Антон разливает по кружкам чай и ставит их на стол, садится напротив: спиной ко входу, лицом к окну. Вместе с ранним утром на кухне повисает не озвученный вопрос, но ответить на него некому, Арсений и сам не знает, кто они такие — просто и друг другу. Арсений и сам не знает, где они — ни территориально, ни на временной прямой. Антон несмело накрывает его ладонь своей и ведёт большим пальцем вверх-вниз. Арсений опускает взгляд и следит так напряжённо, словно от касаний Шастуна зависит его жизнь. От Антона двадцатиминутной давности ничего не осталось: одно дело пьяно танцевать, подпевая всем известным трекам, совсем другое — в тишине встречать на кухне рассвет, поделив его на двоих. Антон держит его руку некрепко, но на случайное касание это не похоже, и Арсений цепенеет, не зная, как реагировать. У них нет зрителей, переводить всё в шутку совсем необязательно, и Попов пытается разобраться в том, что чувствует на самом деле, выбросить из головы всё лишнее и обратиться, наконец, к сердцу. В ушах монотонно шипит, словно кто-то поднял трубку, забыв набрать номер. Арсений отводит взгляд и свободной рукой хватается за ушко маленькой белой кружки, ища в этом спасение. Антон не убирает руку. Он сжимает её крепче обычного, подключает вторую ладонь, и будь они где-то в кафе или ресторане, — не здесь, — это выглядело бы компрометирующе. Антон говорит: — Извини. Арсений наконец смотрит ему в глаза, и провод-пружина внутри вытягивается в идеально ровную прямую, в ушах гудит громче, истеричнее, испуганнее. Антон тоже напуган, но взгляда не отводит, обхватывает ладонь Арсения руками, наклоняется, аккуратно подносит чужие пальцы к губам. Арсению кажется, что он едва ли жив. — Ничего, — глухо отзывается он. Антон смыкает веки и ведёт губами по коже, прижимается к костяшкам, останавливается. Он выдыхает носом, и напряжение сваливается с него, как цепи с невиновного узника, но Арсений ничего не может сделать, он и сам узник, пленник, заключённый — в своей голове, в этой кухне. Арсений — сломанный телефон. Сколько не кричи, в ответ слышно только монотонное шипение. На диске прокручена нужная цифра, но он не встаёт на место. Номер не набран. Арсений нервно сглатывает и позволяет себе раскрыть ладонь, потянуться дальше, коснуться чужой щеки, уколовшись о щетину. Антон распахивает глаза и смотрит так остро, что Арсений не может смотреть в ответ, следит за собственным большим пальцем, ласкающим чужую скулу. Антон медленно поворачивает голову, его губы касаются самой середины чужой ладони. Арсений чувствует, как сердце пропускает удар, а шипение прерывается на долю секунды, когда они вновь встречаются взглядами. Антон закрывает глаза снова, но размыкает губы. Арсений медленно выдыхает, и этот выдох судорогой проходится по чужому телу. Хлопает дверь в гостиную. Антон отодвигается, поднимаясь с места, нервно поправляет чёлку и выходит в коридор. Разговаривает, кажется, с Димой. Арсений смотрит на старый телефон в прихожей и пытается угадать, в рабочем ли тот состоянии. Возможно ли с него набрать кого-то и попросить о помощи. Прокричать, что он устал от самого себя, от постоянных помех в собственной голове, что он хочет просто поговорить. Честно — хотя бы с самим собой. Дима собирается уезжать, а за ним к двери подтягиваются и остальные гости. У Шаста на старой съёмной однушке часто бывали подобные мероприятия, но всех в ней было не уместить, так что большей половине приглашённых приходилось дожидаться открытия метро или вызывать такси. Место меняется, а привычки — нет, и вот уже Оксана, опираясь на плечо Лёши, обсуждает с Антоном поездку в Воронеж на следующих выходных, пока пытается втиснуться в кеды без помощи рук. Серёга выруливает из гостиной последним, ведёт за собой Юлю — хохочущую через слово, счастливую. Спохватывается у самой двери, шагает на кухню. — Арс, ты с нами? Арсений никогда не остаётся у Антона на квартире — никак не переступит через себя, никак не перестанет бояться, что за закрытой дверью и опущенными шторами может случиться непоправимое. Он не удерживается, выхватывает взглядом Антона, который так и стоит в прихожей. Антон не смотрит в их сторону, опирается плечом на высокий шкаф. Шастун наматывает на палец пружину телефонного провода. Арсений коротко мотает головой. — Останусь. Серёга кивает, Юля тянет его прочь, и дверь за ними Антон закрывает медленно, вынужденно, считая обороты. Арсений отпивает остывший чай. Солнце выглядывает из-за горизонта уже со всей очевидностью, Антон щурится на него, заходя на кухню, и это даёт им обоим отсрочку. Не смотреть друг другу в глаза. Не смотреть. Антон забирает кружки, складывая их в раковину, приоткрывает окно. Хрипит: — Пойду в гостиной приберусь. Арсений кивает машинально. Антон какое-то время мечется между комнатой и кухней, а потом шаги в гостиной стихают, и он больше не появляется. Арсений встаёт с неудобного табурета, оставив свой телефон на столе, и босыми ногами идёт к тому, что на столике в прихожей. Снимает с него трубку, медленно подносит к уху. Телефон гудит: длинно, ровно, тревожно. Ждёт, пока человек протянет руку и наберёт номер. Работает — не шипит, не ругается. Арсений думает, что это нескончаемое гудение соотносится с ним сейчас как нельзя лучше. Арсений тоже ждёт. Ждёт, пока сам же решится на что-то серьёзнее, чем посиделки на кухне, которая три на три. Он тихо кладёт трубку на место и заходит в гостиную: Антон, откинувшись на спинку широкого дивана, спит. Около ног несколько стаканов — хотел убрать, наверное, да не успел, отключился, вырубился. Арсений надеется, что Антон не будет против, если он одолжит чужие вещи: раз уж сегодня они и так перешли несколько черт, такая незначительная им обоим вряд ли навредит. Арсений открывает шкаф в хозяйской спальне, знакомая одежда знакомо даже пахнет, и он уже тянется за одной из широких футболок, но вовремя замечает в углу толстовку. Не Шаста — свою. Мягкая ткань, бренд, цвет, — это точно его, та самая, которую он потерял неизвестно где и неизвестно когда. Очевидно, оставил у Антона и не вспомнил даже. Арсений стягивает вещь с вешалки, прижимается носом, — чистая, пахнет, как и все остальные шмотки Антона. Зачем? Антон эту толстовку не носил — не стал бы носить, — тогда почему не отдал? Арсений уже несколько месяцев не помнит её в своём гардеробе — примерно с того же времени, как начал понимать, что без Шастуна стало сложно попросту жить. Он сначала думал, что это обыкновенная тоска по рабочему коллективу, но мысли клином сошлись только на одном человеке, и Арсения замкнуло, в голове закоротило, и вместо привычного бормотания — родителей, друзей, знакомых, фанатов, — осталось молчание, сопровождаемое шипением старой трубки. Арсений впервые по-настоящему не знал, что делать с собой: хотелось взять всё непрошеное, лишнее, противоестественное, собрать ладонями прямо, зачерпнуть и вылить. Вытереть руки и больше никогда не вспоминать, как выкипало внутри, как оставляло налёт на рёбрах, как оседало в горле желанием что-то сказать. Антон чувствовал тоже. Антон пытался помочь и пытается до сих пор — упрямый. Арсений цепляет чужие спортивки из шкафа и идёт в ванную комнату, холодная вода призвана немного остудить, сбить с головы Попова тяжесть размышлений, но на деле лишь отвлекает ненадолго. Он моет и голову тоже, — ледяная вода, ментоловый шампунь, — и наконец становится легче. В чистой не прокуренной одежде Арсений почти ощущает себя свободным человеком. Шипение никуда не исчезает, но становится тише с каждым шагом, который он делает по направлению к гостиной. У самой двери Арс царапает ногтями толстовку в районе груди, сжимает, словно проверяя, не перепутал ли он что-то в своей гудящей горячей голове, — но вещь точно его. И Антон не мог этого не знать и не мог её не видеть, раз выстирал, раз перевёз вместе с остальными вещами в новое жилище, раз повесил в шкаф рядом с повседневной одеждой. Ответ напрашивался только один: Антон оставил толстовку, чтобы Арс когда-нибудь сам остался у него. Арсений тихонько приоткрывает дверь, и с каждым шагом к дивану шипение в его голове сменяется гудками. Он садится на диван рядом с Антоном, откидывается на подлокотник и перекидывает свои ноги через чужие, как обычно делает сам Шаст. Антон просыпается. Зрительный контакт неизбежен. Гудки в голове Арсения становятся короче — номер набран правильно. Антон хмурится, а потом улыбается, окидывая взглядом толстовку Арсения, следом находя его глаза. Абонент по ту сторону провода осторожно отвечает на звонок. — Доброе утро, — тихо говорит Антон. За этим — тишина. Никаких помех, никакого шипения, никаких нарушений связи — тишина, ожидание ответного приветствия. Арсений выдыхает. — Доброе. Антон снова закрывает глаза, доверчиво заваливается на Арсения, задевает ногой стаканы, — никто не обращает внимание. Шастун тёплый, уставший, измотанный, но спокойный, такой расслабленный, что Арсению почти страшно на него смотреть, страшно пользоваться этим обнажённым слепым доверием. Они путаются в ногах, кое-как укладываясь на диванные подушки, и Антон наматывает на палец шнурок чужой толстовки, даже не открывая глаз. — Я надеялся, что однажды она понадобится, — признаётся он. Арсению тепло. Арсений добирается до своей тишины — и слушает, не улавливает трескучего шипения старой трубки в прихожей. Ему больше не нужно, чтобы кто-то набирал последнюю цифру телефона, потому что абонент с ним по одну сторону провода. — Извини, что не отдал сразу. Арсений улыбается, впервые так быстро находит единственно верный ответ. — Ничего. В квартире тихо.