Золушок

- Сын… Я вздрогнул, услышав за спиной голос Александра Олеговича, и обернулся. - Миша, там к тебе мама пришла. А нам с Вениамином поговорить нужно. - Ага, - я быстро сполз с братовой кровати и поспешил в свою комнату. Пожалуй, впервые меня не обрадовало, что мама ко мне пришла, а на отчима я почти разозлился, потому что очень хотелось побыть с братом, но вот не дали. Мама ждала меня в игровой комнате, сидя на подоконнике. - Привееет, - она протянула ко мне руки и широко заулыбалась. - Привет, мам, - я подошел и сел рядом с ней, не обращая внимания на ее попытку обнять меня. - Что такое? Разве ты не хотел мне рассказать чего-то интересного? Мне Александр сказал. - Угу, хотел, - я подтянул колени к животу и посмотрел в окно. Но в стекле отражалась лишь комната, я и мамина спина. – Мы здорово сегодня покатались с дядей Сашей на джипе, вот. - Что-то ты не так уж радостно об этом говоришь, - покачала мама головой. Я пожал плечами. Настроения не было совершенно. - Мам, почитай мне книжку, пожалуйста. - Давай, а какую? – мама снова попыталась улыбнуться. - Любую, - буркнул я. Мама поискала среди книг на полке и выбрала одну. Устроилась снова на подоконнике и стала читать. Книжка была про бездомную кошечку, которую однажды подобрал хозяин городской лавки, отмыл, посадил в клетку и стал ухаживать. И стала она пушистая и красивая. А он возил ее на выставки и все ею восхищались. А потом она убежала и случайно забралась на корабль. И не успела выбраться. И корабль увез ее от родного дома, от клетки, к которой она уже привыкла, и от ее маленьких деток, которых она, наверное, больше никогда-никогда не увидит. Рассказ оказался грустный. А я слушал и думал, что, наверное, так тоже было надо. Наверное, это мерзкое «надо» самое главное слово. И все-все в жизни ему подчиняется. Я потер глаза. - Мам, тебе ведь идти к себе надо, да? - Ну, ничего, я пока с тобой побуду, - но по ее лицу было видно, что она бы ушла. - Да ладно, мам, иди. Я спать буду. - А ты не расстроишься? – она заглянула мне в глаза. Я уставился на нее в ответ, изображая «честно-честно»: - Не мам, все хорошо. - Ну, тогда спокойной ночи, сыночек. Мама поцеловала меня в лоб, чуть обняла за плечи и почти поспешно вышла из комнаты. А я снова посмотрел в окно, в котором больше не отражалась ее спина, и побрел переодеваться ко сну. Я долго возился под душем, не столько моясь, сколько играя с водой, потом, завернувшись в полотенце, сидел на бортике ванны, обводя объемные ракушки на раковине пальцем, и только потом, уже голышом выбрался в спальню. И обнаружил на своей кровати брата, одетого в мягкие штаны и белую майку-борцовку. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, и смотрел на меня с легкой печальной полуулыбкой. - Ну, ты и водокрууут, - протянул он. – Я думал, не дождусь, когда ты из душа выберешься. Я стал поспешно натягивать пижаму. - Прости, Вень, я ж не знал, что ты придешь. - Да я попрощаться, Мишань. Завтра рано уезжаю, ты еще спать будешь. Я вздохнул, забрался на кровать и, стоя на коленях, обнял его за шею, прижимаясь. - Хочешь, вместе спать ляжем, как тогда, когда ты со Светкой подрался? Я молча быстро закивал головой. - Вот и хорошо, - брат вытянул из-под меня покрывало, подталкивая меня в постель и снимая с плеч мои руки. Потом устроился рядом, обнимая и прижимая к себе. Я закрыл глаза и вскоре почувствовал, что он уже уснул. А я снова открыл глаза и стал смотреть в темное окно. Где-то там, внизу в осеннем ночном парке горели желтые фонари, словно маленькие заблудившиеся солнышки. А между мокрых печальных деревьев гулял сырой промозглый ветер, и пахло опавшей листвой и простудой. Странно, но мне совсем не было больно или страшно. И даже плакать не хотелось. Просто я теперь знал, что все самое хорошее обязательно уходит. Уходит туда – в темное окно, в ночь за ним, и уже никогда не возвращается.