бумажные фонарики и ночи в лагере

Минхо хмурится и пинает баки ногой, выворачивая мусор на землю, скромно рассчитывая всё это списать на «жизнь заебала» и «ненавижу детей», хотя причина совсем не в этом. Совсем не в этом. Ещё немного и он кинется душить одного вожатого, что вместо того, чтобы уложить детей спать, рубится с ними в приставку и спорит на тему того, что Флэш пизже Стрелы. Минхо, у которого как бы отряд уже уложен, все получили по заднице, а справедливость торжествует, — негодует. Его вообще-то к Чану приставили, как к новенькому, присматривать за засранцем, хотя то, что он сейчас тут торчит, на самом деле, личная инициатива. Наконец Бан, спустя час после отбоя, приходит к Минхо и улыбается, на плече повисает. Минхо кряхтит и скинуть с себя пытается старшего, но тот лишь виснет ещё больше. — Сегодня был классный день, — говорит Чан почти что на ухо, и у Ли мурашки по всей коже. — Так себе. — Почему ты всегда со мной такой хмурый? — фыркает Чан, забивая конкретно на все попытки Минхо выбраться из его сплетения рук. — Ты меня раздражаешь. — Тогда почему ты всё время на меня смотришь? — это Бан говорит уже совсем на ухо, от чего у Минхо по спине мурашки идут и всё сжимается внутри. Судорожно краснея, чего, благо, не видно в темноте, он наконец отпихивает старшего и складывает руки на груди. — Тебе кажется, самомнение, знаешь ли. — Докажи, что я тебе не нравлюсь, — смеётся Чан, снова подходя и сгребая Минхо в объятия. Минхо брыкается, шипит, изворачивается, но Бан сильный слишком, а ещё у него руки реально классные, в этом сознаваться нельзя, но классные же, ну. И вообще Чан сам весь классный, что ему доказывать, если он прав. Чан нравится Минхо, это настолько факт, что просто хоть обосрись, но фактом останется. — Сдался ты мне, — вместо этого отвечает Ли, фыркая громко. Чан буквально всей тушей наваливается и тяжёлый очень. При одинаковом росте Бан всё же куда шире и мышц больше, Минхо не готов его таскать на спине, вот от слова совсем. — Но ведь сдался же. Конечно, но Минхо снова молчит. Тёплый июльский вечер радует легким ветерком, который не даёт скатиться всему в непереносимую дневную жару, где-то в метрах ста тлеет костёр, который развёл другой вожатый, но никак не может потушить, цикады поют громко, а может и сверчки, запахи всего настолько сильные и разнообразные, что отчётливо ощущаешь себя живым. Лето. Минхо любит лето. Он воротит нос, шипит, что ненавидит жару, что не нужно ему это, но он любит лето и даже лагеря. В детстве родители Минхо часто отправляли сына в лагеря. Они бывали хорошими и плохими, но мальчик всегда ждал лета ради них. Ныл и говорил, что не поедет, собирая сумки, но ждал, ждал, ждал. Ждал костров и песен под гитару, веселье от новых знакомств, походы в горы или на озеро, тёплые вечера и лагерные песни. В такие дни Минхо всегда чувствовал себя живым, а не просто существующим, и именно поэтому он устроился вожатым, чтобы продлить эти моменты. — Знаешь, я никогда не был в лагерях, — вдруг говорит Чан, словно прочитав его мысли. Минхо удивлённо на него смотрит, явно не ожидав такого ответа. — Было много путёвок и предложений за спортивные заслуги, но я не ездил, — продолжает Бан, и взгляд его где-то совсем-совсем не здесь. — Но хотел. — Почему? — Сам не знаю. У Минхо по коже мурашки, а ещё странный холодок. Говорить с Чаном о чём-то серьёзно — странно. Это будто новый уровень в игре на psp, когда открываешь тайную сюжетную линию другого персонажа, что позволяет тебе взглянуть на него иначе. Но дело в том, что Минхо и так смотрит. Он и так знает, что Бан Чан не дурак, что шумный и весёлый, но умный. Знает, что у Бан Чана сердце огромное и заботы много, что он весь такой нереальный, его невозможно не любить. Лёгкий ветерок растрёпывает чановы кудри, и это так мило, что Минхо задерживает дыхание. Щека Чана совсем близко, она точно горячая, весь Чан это сплошная печка, у которой хочется погреться даже в самую жару. От Чана пахнет чем-то свежим, всякими дезодорантами в основном, но при этом ещё и пряно немного, и у Минхо желание уткнуться в плечо и вдыхать. Вдруг Бан отпускает младшего и на шаг отходит, чтобы в глаза заглянуть. — Признай кое-что, — с лёгкой улыбкой просит. — Что? — Минхо сводит брови к переносице и настораживается. — Ты ревнуешь и поэтому бесишься, — голос Чана весел, а его глаза полны смешинок. Минхо бы врезал за такое, но выпадает. — К детям? — Да. — Смешно, — фыркает Минхо, а сердце бьётся так, что к чёрту грудную клетку пробить хочет. — Не смешно, — Чан хмурится и хватает Минхо за руку вдруг. — Идём к озеру? — Там комары, я не хочу вместе с тобой стать для них комбинированным бизнес ланчем, ну или ужином, что там ближе, — фыркает тот, а сам судорожно в банчанову руку вцепляется, даже не подозревая, как сам Бан в душе умиляется его маленьким пальчикам. — Я скажу им есть только меня, — Чан задорно подмигивает. — Ну пойдём. Это кажется глупой идей, глупой и страшной, потому что Минхо никогда ранее не решался оставаться один на один с Чаном больше, чем на пять минут, потому что совсем палевно, потому что, кажется, тогда его сердцебиение услышит каждый. — Пойдём. Минхо отчаянно цепляется взглядом за всё, что угодно, лишь бы не того, кто за руку к озеру ведёт. А рука горячая всё так же, такая большая и уютная, что Минхо судорожно сглатывает и пытается не думать об этом, иначе вцепится в ту так, что Чан при всём желании не отдерёт. Это так странно. Они идут по вечернему лагерю, проходя мимо целых аллей не густо освещённых бумажными фонариками, горящими красным, жёлтым и оранжевым, вокруг них много насекомых, в основном бабочек, летящих к огню. Мягкий свет их падает на лица Чана и Минхо, от чего те будто светятся в темноте, создавая мистическую атмосферу. У озера прохладнее, вода вбирает в себя тепло, прогреваясь, и Чан поводит плечами мёрзло, будучи одетым только в майку. Минхо вздыхает наигранно тяжко и снимает с себя рубашку, оставаясь в футболке, накидывает на старшего. — Дети не переживут, если завтра вместо тебя зарядку буду проводить я, — он хочет это сказать между безразлично и уверенно, но выходит тихо и смущённо. — Спасибо, — Чан смотрит на него внимательно и улыбается. Садятся они у кромки воды, буквально заваливаясь друг на друга, смешно кряхтя. Чан сразу же сгребает Минхо в объятия и голову на плечо кладет. Вода от ветра шумит слишком громко для озера, но тихо для пустого берега. Только Минхо и Чан сейчас не спят, все свои отряды уложив спать. Многие вожатые собрались у себя и пьют что-то дешёвое, но Чан не пьёт алкоголь, а Минхо не любит компании малознакомых людей. И, конечно, Минхо знал, что Чан никуда не пойдёт, поэтому чёрт знает сколько и ждал того под дверью, да и Чан знал, что Минхо ждёт, но никак не мог заставить себя проверить, боясь увидеть лишь пустоту. Воздух тут чистый; душистый, но не удушливый. Рядом с Чаном так тепло, что Минхо не понимает, как тот может мёрзнуть. Неужели, всё тепло отдаёт так, что себе ничего не остаётся. С этими мыслями Ли сам прижимается к Бану, обнимая сразу двумя руками. Тот довольно мурлычет, носом в щёку Минхо утыкается и дышит шумно. — Я хочу тебя поцеловать. — Многого хочешь. Но Бан всё равно наклоняется и целует, совсем не как делают тут все. Он целует легко и невесомо, боясь разрушить момент, а Минхо только рад поцелую, сам подаётся навстречу и целует пылко, носами соприкасается. Почти ничего не видно, Минхо в руки берёт банчаново лицо и гладит пальцами по щекам. Тот такое его сокровище, которое Минхо определённо точно заберёт с собой и дальше лагеря, но пока что об этом думать рано, просто факт. — Ты такой красивый, — мягко говорит Чан. — Я знаю, — Минхо плечами пожимает, а внутри всё горит от смущения и трепета. — Внутри красивый, — добавляет старший. — Ты буквально самая красивая звёздочка тут, знаешь же? Такая загадочная и одинокая. Очень хочу стать твоей Луной. Минхо хочет сказать, что между Луной и звёздами не такая связь, как в сказках, что астрономию надо было учить, а не спать на парах, но вместо этого улыбается, как идиот, и не может плохого ничего из себя выдавить. — Ты и так моя Луна, придурок. Это звучит гораздо более странно и сокровенно, чем Минхо планировал, и поэтому его щёки краснеют. Чан не отвечает никак, но Минхо почти что физически чувствует его счастливую улыбку и от этого становится тепло. Внутри тепло. В рюкзаке у Чана оказывается кола, плеер и колонки даже. Он подсоединяет последние к телефону и музыку на минимальную громкость включает, пускай и вокруг никого нет, они ушли от лагеря на минут двадцать, пожалуй. У Чана спокойная музыка сейчас, отдельный плейлист, Минхо знает. Сейчас это кажется очень кстати, и, видимо, именно поэтому они и сидят так почти что до утра. Уютно, очень приятно. Минхо плавится от нежности, от того, как рядом с Чаном он чувствует себя правильно, такого ещё никогда не было. Гладь воды отражает луну, как зеркало, отбрасывая свет на лица сидящих. Это так мистически и романтично сразу, что восторженный вздох застревает в горле каждого. Красиво. Чан голову на плечо Минхо кладет, а Минхо перебирает банчановы кудри, поражаясь тому, какие они мягкие. Говорят они на разные темы, но так же часто и молчат, чувствуя себя при этом невероятно комфортно, будто одно целое. Магия, честное слово, думает Минхо, при этом прекрасно понимая, что это кое-что совсем другое, но похожее. Другая магия, но не требующая слов. Не об этом. К утру надо быть бодрыми и готовыми бегать по площадке, водить детей на озеро, следить за всеми, но, скорее всего, им придётся посменно спать, скидывая два отряда по очереди друг на друга. А может и вдвоём отрубятся где-нибудь на песке, конечно. Но сейчас хочется думать только о человеке рядом, тёплой воде, касающейся пальцев, этом летнем вечере. — Хорошо, — вдруг прерывает тишину Чан, смотря на Минхо с самой прекрасной улыбкой на губах. — Что хорошо? — как-то слишком тихо спрашивает Минхо. — С тобой хорошо.