Никогда

      Он всё-таки пришёл в этот дом. Пусть ненадолго. Времени мало, но это его дом. Его прошлое, покрытое пылью. Прошлое, которое пора забыть, потому что уже никогда не будет так, как было раньше. И этот холодный неприветливый дом, он теперь так похож на своего хозяина. Заброшенный Лестрейндж-Холл и постаревший Рудольфус Лестрейндж.       Азкабан никому не прибавляет молодости. Вот оно, покрытое пылью зеркало, отражающее сурового, постаревшего мужчину. Каждая морщинка — это воспоминание. Каждое из них пронизано болью или отчаянием — иных воспоминаний после пребывания в волшебной тюрьме не остаётся…

***

      Они тогда оба были студентами Хогвартса. Оба представители древних магических родов, а потому слизеринцы. Эван вздумал приударить за Беллатрисой Блэк. Но не таков был Рудольфус, чтобы уступать то, что он по праву считал уже своим. На этих летних каникулах Лестрейнжи и Блэки уже договорились о помолвке старших детей, а потому Беллатрису Рудольфус уже с полным основанием считал своей невестой. И внезапное внимание к ней Эвана Розье — знаменитого красавчика и сердцееда, не могло понравиться суровому и серьёзному парню, которым был Рудольфус. Сделав Эвану два предупреждения, в третий раз Руд был вынужден подкараулить его в подземельях недалеко от гостиной. Они сошлись на дуэли. Ведь как известно, если тебя взвал на дуэль Лестрейндж, ты не имеешь права отказаться.       Как сейчас перед глазами стояла картина: два подростка застыли друг напротив друга посреди тёмного пустынного коридора, нацелив волшебные палочки. Каждый сверлил противника яростным взглядом.       Совсем некстати Рудольфус вдруг вспомнил сон, приснившийся этой ночью:       Они также стояли друг напротив друга. Розье нагло улыбался, Лестрейндж как всегда был невозмутим.       — Опусти палочку, — голос Рудольфуса звучал уверенно и спокойно.       — А ты заставь, — губы скривились в издевательской усмешке.       — Если ты настаиваешь, я так и поступлю. Но уверяю, то, что последует потом, тебе не понравится.       — Я не из тех, кто сдаётся.       — А я не из тех, кто позволяет противнику уйти.       — Значит, у нас проблема.       — Мне кажется, это не совсем подходящая формулировка, но если тебе угодно, назовём это так.       — Скоро всё закончится. Весь вопрос в том, для кого из нас.       — У меня связаны руки, и ты это знаешь, — в голосе слышалось сожаление.       — Они не оставили тебе выбора, — не вопрос — утверждение. Он намекает на родителей?       — Дело не в них. Твой поступок — вот, что не оставило мне выбора.       — Мне жаль, — пристальный взгляд, в котором плескалось отчаянное желание убедить визави в своей искренности.       — Не верю, — ответом стал разочарованный вздох и резко брошенное:       — Зря.       — Покончим с этим! — в глазах полыхнула отчаянная решимость, рука потянулась к палочке, но недостаточно быстро…       — Авада Кедавра, — в голосе, произносящем эти слова, была лишь тень сожаления.       Розье всегда был более быстрым и ловким…       Рудольфус вздрогнул и первым отшвырнул палочку прочь, кидаясь к своему противнику. И уже через мгновение оба покатились по полу как два грязных магла, мутузя и пытаясь достать друг друга. Не самый лучший поступок в копилке и того, и другого наследников известнейших аристократических родов. Сколько раз потом Лестрейндж вспоминал этот случай, и ему было невыносимо стыдно за то, что не смог тогда сдержаться. Он мучился чувством вины за то, что оказался недостойным представителем своего рода.       И вовсе неважно, что он, как более крепкий и выносливый, оказался победителем в этой драке. Прижав Эвана к полу, Рудольфус сверкнул глазами:       — И чтобы я тебя рядом с ней больше не видел!       — Да слезь с меня, медведь! — с досадой отозвался Розье. — Что за нелепые обвинения?       — Беллатриса — моя невеста!       — Тьфу ты чёрт, так и надо было сразу сказать. Я откуда это мог знать?       А ведь действительно, откуда? Пусть это не было секретом, но и официального объявления, как и официальной помолвки не было. Невозмутимый внешне, но смущённый внутри, Лестрейндж поднялся и отряхнулся, пытаясь поправить разодранную мантию. Розье ощупал ссадину на скуле, подвигал челюстью и заинтересованно посмотрел на него:       — Ты серьёзно? Помолвка была?       — Нет ещё, — буркнул Рудольфус. — Пока только договорённость.       — Неплохой выбор, — кивнул Эван…

***

      Вся ирония жизни оказалась в том, что как ни старался Рудольфус завоевать и удержать рядом эту женщину — она никогда ему не принадлежала. И пусть в школе она ещё принимала его неловкие ухаживания, то после свадьбы сразу были расставлены все точки над и. Только потом он понял, как был слеп, надеясь на то, что Белла станет ему хорошей женой. Вовсе не это было пределом её мечтаний.       «Но час настал, и ты ушла из дому.       Я бросил в ночь заветное кольцо.       Ты отдала свою судьбу другому,       И я забыл прекрасное лицо».       Эти строки, неизвестно откуда взявшиеся в его голове — они повторялись, словно заезженная пластинка, они бесконечно крутились в памяти, они отравляли своим ядом…

***

      В Азкабане они сидели в соседних камерах. Он иногда даже слышал её яростные крики, когда Беллатриса в очередной раз выходила из себя. Они были близко и в то же время так далеко друг от друга. Всю их нелепую семейную жизнь они были рядом, но слишком далеки. Они были мужем и женой, но более чужих друг другу людей надо было ещё поискать. Они были и не были. И никогда уже не будут…

***

      И как их ещё много — этих воспоминаний! За эти годы Рудольфус вспомнил их все. Долгие годы заточения… Все эти годы он балансировал на краю безумия, но сумел удержаться и не рухнуть в эту пропасть. И вот теперь у него есть всего лишь пара минут, чтобы оглянуться назад в прошлое, чтобы навестить старый дом, чтобы пройти по этим пыльным комнатам, таким же мрачным, как и остатки его памяти.       Никогда уже не будет так, как раньше. Пора забыть всё. Пора перевернуть эти пыльные страницы его истории и закрыть уже эту книгу. И она тоже никогда не принадлежала ему. А он сам? Он сам принадлежал ли хоть раз, хоть день, хоть миг самому себе?..       Пора. Он и так позволил себе непозволительно много — не аппарировать сразу вслед за остальными, а на миг вернуться сюда — в пристанище его воспоминаний.       Никогда. Никогда уже не будет так, как раньше.