Обреченные

Каково ощущать, когда ты в который раз так опрометчиво наступаешь в одну и ту же яму? Когда проваливаешься в бесконечную тьму, кишащую тенями, адовыми ручищами завлекающими тебя еще глубже: там, где не видно абсолютно ничего? Когда слышишь этот гнильный запах увядающих в тебе надежды и веры? Ты уверен в том, что такого больше не случится, но это происходит снова и снова. Ты уверен, что больше не та наивная жижа недоразумения с априори неподвластной грешному человечеству добротой. Думаешь, что стал сильнее и мудрее. Думаешь, что смог отпустить, забросить нудящий, колющий комок куда-то настолько далеко, что уже никто не найдет к нему пути. Никто. Думаешь, ты и сам не способен отыскать эту дорогу. Но на самом деле прекрасно помнишь место, где складывал ослабевшими, дрожащими руками склизкие от еще теплой крови обломки собственной души. Души безвинно истерзанной. Выстраданной из-за чужих ошибок. Ошибок, обернувшихся для тебя дьявольскими испытаниями. Ошибок, из-за которых едва не сгорел. Ты остался тлеть, бездвижно лежа на холодной, влажной земле, степенно затягивающей в свои пугающие объятья, стремящейся навсегда заковать в неистово тяжелые путы. В одно мгновенье, уловив блик света, протягиваешь к нему, спасительному, ласковому и теплому свои заледеневшие руки. А затем тебя безбожно бьют по треснувшей коже мощные прутья хлыста, и ты, снова напуганный, обманутый и потерянный, роняешь тонкие кисти, и всепоглощающее болото из точно таких же сломленных душ, как твоя, вбирает тебя без шанса на последний вздох. Впервые, по-настоящему Коленька был ранен, когда ему встретился он — тот самый Яков Петрович с ястребиным взглядом, в глубине которого был сокрыт весь мир: открытый и в то же время таинственный, непознанный. Эта невероятная харизма, блистательное остроумие, грация царственного льва, доброе озорное лукавство. Величественный, безупречный. Одним своим жестом старший следователь мог сказать все, что обычный среднестатистический растягивает в неуместные, скучные речи, наполненные мутной водой из негармоничного набора слов. Он шагал вперед, а вслед за ним хотелось бежать, нестись, лишь бы не терять из вида и не упустить мига быть втянутым в изобилие могущественных обаяния и повеления. Впервые… По-настоящему… Был ранен. Это ведь и есть влюбленность, это ведь и есть любовь. Мы, бестолковые, слепо поддаемся порыву придуманного нами счастья, дурманящего, напрочь застилающего болезненную реальность. Мы думаем, что в такие моменты в мире нет ничего прекрасней, и только лишь где-то в кучке тех самых кровавых обломков безустанно екает, кричит и колотит, указывая на мучительно медленно открывающуюся рану. Новую рану. Очередную рану. И каждая из этих новых ран может оказаться тем заключительным, после которого не станет ни боли, ни обиды. Ни радости. Потому что из пустого стакана ты больше не сможешь, как бы ни был подвластен желанию, выпить прохладной, свежей и чистой воды. После событий в поместье Данишевских юный писарь еще долго не мог сообразить, правда ли Яков с самого начала преследовал только одну единственную цель: обрадовать поимкой драгоценного экземпляра из потустороннего мира тайное общество, которому он служил с яростной преданностью? Правда ли, что за любезностью, заботой, наставничеством, волнением и сопереживанием оказались жестокость, хладнодушие и черствость? Сколько бы раз Николай ни пытался свидеться, томленный жаждой получить ответы — не успев пустить росток, все кануло в небытие. Две недели или два года — писарь сбился с временного счета, и его чувства, распустившиеся однажды, мучительно медленно увядали горем терпкого разочарования.

***

Они сражались друг против друга: Демон и Тёмный — тот, кто не мог принять любовь по природе, и тот, кто не мог эту любовь донести из-за тянувшегося за первым долгими веками барьера. Гоголь до последнего не верил в происходящее, несмотря на то, что принимал во всем этом непосредственное участие. Не верил, что с самого начала опаснейшим среди прочих подозреваемых являлся никто иной как Яков Гуро. Не верил, что после собственного отречения от чувств и долгой разлуки в молчании, в кровопролитных схлестаниях снова заблистает рана, открывшаяся навстречу очередному вороху обманного счастья. Не верил, даже после того, как силы Демона иссякли, когда он пал на колени, что руки поднесут к широкой, крепкой шее заветное ожерелье. Что тонкие пальцы, которыми желал приласкать, сомкнут на горле головы змей, навечно обрекая возлюбленного в ядовитую неволю. Коленька полюбил чудовище. Обреченность переплелась изнутри невидимыми нитями, крепко стягивая грудную клетку, прорезая кости и мышцы, вынуждая распадаться на баснословное множество крупиц. Одаривая несвободой одного, и сам не заметил, как вовлек в этот гремучий поток самого себя. — Яков… Яшенька, — едва ли слышно сорвалось с подрагивающих, сухих губ. Горячие слезы оцарапали холодные, бледные щеки писаря, немой мелодией отбив реквием, стоило им соприкоснуться с грубой тканью темно-алого пальто. Они оба оказались обречены и уже ничего бы не потеряли. Три пули щедро продырявили тело старшего следователя, и он, как только коленькины пальцы разомкнулись на шее, пал на плотно затянутый досками хорошо отполированного дорого дерева паркет. Кровавое пятно начало скоро разрастаться в объемах под телом, которое не шелохнулось даже на дюйм. Только горящие слабым адовым пламенем глаза отражали все еще не угасшее до конца существо в Демоне. Почему появились каких не было никогда — мягкая улыбка и искренний любовный взгляд, отразившиеся мимолетно на лице Гуро перед падением в забытье? Они заставили Николая отбросить пистолет, пару мгновений назад посуливший явиться орудием убийства. Гоголь лихорадочно ринулся к нему, к самому дорогому и желанному, чтобы обхватить осторожно под шею, питая крошечные надежды, вызволить из утяжки железного ожерелья, отправившегося вслед за пистолетом, уложить голову на свои колени и до последнего пытаться дозваться его, который больше никогда не услышит. — Я думал, сердце позабыло способность легкую страдать, я говорил: тому, что было, уж не бывать! Уж не бывать! — начал было Пушкин, до этого молчаливо стоящий поодаль и изучающий скептическим взглядом раскрывавшиеся страсти. — Прошли восторги, и печали, и легковерные мечты… Но вот опять затрепетали пред мощной властью красоты*. Как… Как приторно и ничтожно, Николай Васильч! А главное — как знакомо, не находите? Извольте-с, только-только строки родились. Александр откровенно заехидничал, премерзко улыбаясь, но Гоголь не слышал и не видел, каменной статуей замерев над бездыханным телом любимого. — Извольте-с, — снова повторилось за спиной писаря голосом Пушкина — но голосом намного ниже привычного. Змеиные головы соприкоснулись вновь. Зловеще-тихий, дрожащий стон металла вызвал мурашки по тонкому телу Гоголя. Его как окатило ледяной водой. — Пойдете следом за Вашим верным псом. Ничего личного, Николай Васильч. Коленька полюбил чудовище. Но не знал, что истинным чудовищем является он сам. Не знал, что тот, кто маскировался под нещадным холодом безразличия, все это время был ближе, чем можно вообразить. Не знал. Как и того, что Дьяволу при необходимости подвластно усыпить бдительность кого угодно, и Дьявол не умрет от трех бестолковых пуль. Уголки губ дрогнули в очаровательно-льстивой, предвкушающей улыбке. Гуро открыл глаза, в которых снова загорелось ярчайшее пламя.