Хулиган

У Сережи опять фингал под глазом, царапины на руках и стихи небрежным витиеватым почерком на полях тетрадок, посвящённые Маяковскому. Они всегда очень банальные, очень детские, чересчур отчаянные, но до невозможности искренние. Этот мальчик без какой-либо задней мысли оголяет душу, не прикрываясь ни мудреными метафорами, ни запутанными взрослыми чувствами. Пишет как есть. А как, собственно говоря, есть? С точки зрения морали — безнравственно. С точки зрения учителя — недопустимо. С точки зрения Сережи — глупо. С точки зрения любви — нормально. Маяковский не раз слышал шушуканья учениц за спиной, их искристые взгляды, видел заигрывания на уроках, вечные прогулки у кабинета. До него мельком доходили небылицы о влюбленностях учениц в учителей и наоборот. Он не считал это чем-то серьезным (любовь в его жизни, конечно, была, но не школьная), а так, детскими забавами, на которые никак не надо реагировать. Все пройдет. Обычно проходит. Но с Сережей так не сработало. Есенин, этот хамоватый, вечно взболмошенный Есенин, плевал на все. С ним не было ни томных взглядов исподтишка, ни пылающих щек, ни смущенных улыбок, ни робких цветов и сумбурных поздравлений на День учителя, с ним было все слишком прямо. Наверное, чересчур по-взрослому. Он просто в него влюбился и не боялся говорить, если не кричать, об этом. Оставался после уроков, провожал до дома (иногда хромая после очередной драки), все время приносил свои стихи. Сначала Маяковский их выбрасывал. Вечерами небрежно кидал в печь и долго смотрел, как Сережины строчки таяли под трескучим пламенем. Но дальше он так не мог. Маяковский упорно складывал их в ящик, зачем-то иногда даже перечитывал. Нет, он не испытывал ничего к этому мальчишке. Если уж говорить об учениках, ему нравились совсем другие: спокойные, умные, робкие. Например, как Боря Пастернак, тихо обожавший его и писавший сочинение на отлично. Но от Бори ничего внутри не вспыхивало. Лишь теплая улыбка касалась губ. Но при виде Сережи, всегда в помятой рубашке, пиджаке с оторванной пуговицей и потрепанной тетрадкой по литературе в протертом портфеле, Маяковский испытывал странное волнение, схожее то ли со страхом, то ли с влюблённостью. Он не любил учеников. Особенно хулиганов. Особенно зло покрывавших матерщиной одноклассников, курящих в туалете и пишущих на облупившихся стенах «С. Е + В. М = любовь». Сколько в нем нахальства, хамства, распутности и… Маяковский осекся. Искренности. Да, наверное, искренности. Есенин не строит из себя кого-то, не подстраивается, не назойливо выпрашивает любви, а просто шутит, смеется на весь класс и пытается неловко обхватить горячей ручонкой его ладонь. — Я Вас, Владимир Владимирович… Наглый, надтреснувший голос обжигает душу. Маяковский дергается, отворачивается к окну. Уныло шипит осенний дождь. Есенину все равно идти некуда. От этого и досадливо, и радостно. — Оставьте, Есенин, — беззлобно шикает он. Сережа покорно отходит. Он умеет слушаться, если попросишь. Хотя порой может назло вытворять Бог знает что. Однажды он из какого-то своего глубинного юношеского принципа просто взял и поцеловал его. Зачем? Почему? Не стыдно ли? Наверное, ему было плевать. Просто хотелось попробовать поцеловать учителя литературы, на уроках которого он все равно ни черта не слушает, лишь царапает бессмысленные стишки с избитыми рифмами. Люблю — не люблю. Они словно постоянно играют в эту игру. Точнее, играет Маяковский, ведь для Есенина существует только первое. И потому у него всякий раз предательски досадливо дрожит голос, когда Маяковский напоминает ему об этом ненавистном «не люблю». — Ты хоть понимаешь, что когда-нибудь допрыгаешься… Мычит, ежится, зло стреляет светлыми недоверчивыми глазами. Но ему не страшно. — А твои стихи! Господи, ты сдашь мне хоть одно сочинение? Виновато опускает светлую голову, подходит и неприкаянно прислоняется к его груди. Сердце словно забилось тяжелее. Или это кажется? — Откуда у тебя этот синяк? — Подрался. — Опять? — Какая Вам разница. Короткий поцелуй. Ему даже не нужно разрешение. И когда Маяковский стал таким мягким? Столько пустых фраз, столько мимолетных поцелуев. Боже, знала бы об этом Лиля или кто-нибудь из учителей… Толстой бы тут же немедленно уволил его. — Ну, ты приходи, навещай. Уныло кивает, грустно сдавленно улыбается и выходит из кабинета. На сердце становится тяжело. В кабинете будто стало прохладнее. Спустя мгновение забежал попрощаться Боря. Счастливый, взволнованный, с раскрасневшимся щеками, но без заветных царапин от драк на них. Маяковский еще раз перечитал строчки, вздохнул, устало захлопнул ящик и откинулся на спинку кресла. Как давно это было. Кажется, пять лет назад. Жаль, правда, Сережи уже нет. Он, кажется, застрелился. Что же, предсказуемо. Быть может, от этого осознания скорой гибели Маяковский не мог прочувствовать его до конца. Жалко Сережу. Ведь иногда он все равно вспоминается ему. Но все забыто, а вернее должно быть забыто. Надо бы сжечь эти стихи. Только вот не выжжешь эти строки из сердца.