Лекарство от смерти.

      Маленькая тесная комната в старом неуютном доме – некогда секретной штаб квартира – в Калме не выглядела обжитой. Из мебели тут находился лишь стол, заваленный разнообразными бумагами и старый полупустой книжный шкаф, доверху покрытый пылью. Сама комнатушка в былые времена исполняла роль кабинета, для останавливающихся в доме работников Шинра, а сейчас больше напоминала давно заброшенное складское помещение.       Если подойти к столу и пробежаться взглядом по его содержимому, можно составить смутное представление о живущем здесь человеке. Многочисленные рецептурные бланки с непонятными названиями разнообразных лекарств уже не умещались на столешнице. С ними было смешано столь же огромное количество чеков с теми же странными наименованиями. Под всей этой грудой бумаг на краю стола стояла полупустая чашка с остывшим чаем. Здесь же, явно вызывая пожароопасную ситуацию, стояла забитая окурками пепельница – одно неловкое движение при попытке потушить очередную сигарету и пламя охватит сначала горы макулатуры, затем заполыхает стол, а уже от него вспыхнет весь дом.       Слишком очевидным становится то, что живущий здесь человек серьёзно болен. И не только физически: на столе то и дело встречались смятые листы, исписанный неровным почерком, словно в порыве безумной ярости вырванные из тетради. На них сложно было найти связные мысли или чёткие рассуждения – только обрывки фраз и слова, никак не связанные друг с другом. Однако, основной идеей, пронизывающей все до единой записи, была ненависть. Ненависть автора не к окружающему миру или людям, но к самому себе. Тема ненависти периодически разбавлялась мыслями о страхе и рассуждениями о самоубийстве. Хозяин дневника явно был слаб: как морально, так и физически. И хотя исписанные мыслями о суициде листы были перечеркнуты, а иногда и порваны, но само наличие подобных рассуждений явно свидетельствует о серьёзных проблемах в жизни человека, чьему перу они принадлежат.       Тетрадные листы то здесь, то там лежали и на полу, вперемешку с пустыми блистерами от таблеток и рассыпанными лекарствами. Недалеко от стола на полу были горой свалены использованные, испачканные запёкшейся кровью и какой-то чёрной субстанцией бинты. Всё в помещении: малочисленная мебель, стены, даже пол и потолок были пронизаны печалью и одиночеством. Вся эта комната выглядела так, будто тут никто не жил уже целую вечность. Однако шум, раздававшийся из соседней комнаты, говорил об обратном. За дверью раздавались приглушенные мужские голоса и скрип половиц.       Неожиданно раздался хлопок двери, очевидно, кто-то покинул стены дома. После этого, дверь в комнату медленно отворилась и послышался шум шагов и тихий скрип инвалидной коляски. Высокий темнокожий мужчина в чёрном костюме толкал коляску с сидящим в ней человеком, полностью закрытым плотной белой тканью. Остановившись напротив единственного в комнате окна, мужчина поклонился человеку в коляске и покинул комнату. Снова наступила тишина, теперь нарушаемая лишь тяжелым дыханием больного.       Ткань прикрывала всё тело сидящего, оставляя на виду лишь правую руку. Этой рукой он и управлял своим средством передвижения. Инвалидное кресло противно проскрипело, когда мужчина подъехал на нём ближе к окну, чтобы посмотреть, как живёт мир за пределами клетки, которой стало его временное убежище. Тонкие пальцы правой руки прижались к холодному, чуть запотевшему стеклу, за которым кипела жизнь. Люди постепенно отстраивали свои жилища, с разных концов небольшого города доносился строительный шум и гул толпы. Город постепенно восстанавливался.       Стиснув зубы, мужчина попытался встать, однако ноги были слишком слабы и совсем не держали тело. Чуть приподнявшись, он рухнул обратно в кресло, которое в ответ жалобно скрипнуло, грозя развалиться прямо под экс-президентом. Невидящим взглядом мужчина уставился прямо перед собой: восстанавливался город, люди возвращались к привычной жизни – медленно, но верно планета оживала. Казалось, он единственный во всём мире, кто не способен справиться со всем, что навалилось на его плечи.       Сложно сказать жалел ли себя Руфус: ненавидел – да. Сломанное, искалеченное тело было точным физическим воплощением его души. Когда-то жесткий, самоуверенный человек превратился в призрачную оболочку самого себя. Под плотной белой тканью скрывались рубцы не физические, но психологические – ужасный страх перед тем, кем он стал и перед тем что же с ним будет дальше. Он ненавидел себя. Но с жалостью было сложнее.       Экс-президент понимал, что он не единственный, кто пострадал. Что он не единственный, кому сейчас плохо, кто не может оправиться. Но Руфус просто не привык быть таким. Сломанная кукла, ненужное избитое жизнью существо – вот во что, по его мнению, превратился человек, когда-то управлявший, казалось, всем миром. Именно поэтому он жалел себя, хоть и не отваживался признаться в этом даже самому себе. Это было так же причиной того, почему мужчина ни разу не посмотрел на себя в зеркало с момента выхода из затяжной комы – боялся сломаться окончательно.       Опустив взгляд на подоконник, мужчина увидел там антидепрессанты и обезболивающие таблетки и суспензии. Лекарства, лекарства, лекарства. Его жизнь превратилась в бесконечный приём лекарств, которые лишь позволяли ему продлевать жизнь, но не исцеляли его тело полностью. На протяжении целого года Руфус и его ближайшее окружение находились в непрерывном поиске. Но найти ту самую панацею для президента им так и не удалось. А порой даже казалось, что Руфусу это уже было вовсе не нужно. Свою нынешнюю жизнь он считал лишь жалким существованием, прервать которое можно в любой момент: особенно, когда боль становилась невыносимой, и приходилось до скрипа стискивать зубы, чтобы не выть, когда раны начинали сочиться кровью и гноем. В такие часы рука сама не раз тянулась к дробовику, который именно по этой причине перекочевал на хранение к охране экс-президента.       День медленно клонился к ночи. Люди постепенно покидали улицы, зажигался свет в домах. Руфус продолжал сидеть в стороне и смотреть в окно и ждать, для него времени теперь не существовало. Хотелось закурить, но сил добраться до стола у мужчины не было. Он лишь громко выдыхал, периодически скрывая правую руку под тканью и потирая свободный от бинтов глаз. Нет, он не плакал. По крайней мере, себя ему в этом убедить удалось.       Когда-то про экс-президента говорили, что никто никогда не видел, как он истекает кровью или плачет. Что ж, всё меняется, это Руфус уже усвоил. Меняется всё: день сменяется ночью, разрушенный город отстраивается, люди приходят в себя и начинают жить заново. Изменился и Руфус: из целеустремленного хозяина положения он превратился в жалкую поломанную судьбой игрушку. Всё что ему оставалось – это продолжать с глубокой печалью и слезами, что периодически выступали на здоровом глазу, наблюдать в окно за тем, как живут люди. Именно живут, а не существуют. И бесконечно ждать, что однажды поиски увенчаются успехом, и лекарство от смерти для президента будет найдено.