Одно на двоих одиночество.

       Насколько все мы одиноки по шкале от одного до пяти?        Да на все сто. Никто не способен понять тебя и твои чувства в полной мере, порой даже ты сам.        Есть люди, которые осознают и принимают свое одиночество. Рано или поздно учишься жить с этим: когда вокруг полно людей, а затем, в один миг, остаешься безо всех, сам с собой.        В состоянии одиночества можно увидеть что-то по-настоящему прекрасное, потому как голова не забита проблемами, обязанностями — она просто пуста и так приятно легка.        В состоянии одиночества можно увидеть что-то по-настоящему прекрасное, например, багровые закаты и нежно-лиловые рассветы, темное небо, озаренное бледным светом миллиардов бесконечно далеких звезд, или… Его бездонные голубые глаза, от взгляда которых по телу проходится холодок, а кожа покрывается мурашками.        Порой, точнее очень часто, его глаза сравнимы со звездами: от них веет холодом и они так же бесконечно далеки.        Чувство одиночества рядом с ним покрывается ледяной корочкой — это несравнимо ни с чем. Это гораздо больше, чем прекрасно. Это как невесомость, но более волшебно, невероятно и заставляет терять сознание. Разумеется, не в буквальном смысле.        Рядом с ним одиночество совсем другое, оно одно на двоих и имеет сладковатый привкус ягодной капсулы сигарет, которые он курит.        Рядом с ним закаты кровавее, а рассветы нежнее и невиннее. Рядом с ним, на восемнадцатом этаже, на краю одной крыши, теплее, свет бледных звезд ярче, а время замирает, замороженное щелчком его пальцев.        — Эй, Стас, не висни, — молодой небритый парень легонько, почти невесомо, пихает локтем в плечо, отчего Конченков мелко вздрагивает и ежится, хватается рукой за перила впереди, когда видит под ногами город с высоты птичьего полета, теряясь в ощущениях. — Ты докуривать будешь?        Стас смотрит на полустлевшую сигарету меж своих пальцев, затем в лицо молодого человека, что приподнял вопросительно бровь, качает головой и протягивает руку в бок, где голубоглазый перенимает дымящуюся гадость, сжимает зубами.        — Игорь, — Конченков закашливается сипло от долгого молчания, набирает по новой воздуха в легкие. — Почему ты бываешь так холоден с людьми?        Парень со щетиной хмыкает задумчиво, выпускает изо рта дым.        — К некоторым людям нужно относиться холодно… — Игорь кашлянул хрипло и сплюнул вниз, затянулся снова. — А то от тепла они гнить начинают, понимаешь?        Стас кивнул и опустил голову, поболтал ногами, смотря вниз. Рядом с Лавровым даже не страшно вот так сидеть на краю жизни. Парень чувствует, как его ледяную руку накрывает большая теплая ладонь.        — К тебе это не относится, ты же знаешь? — Игорь смотрит внимательно, заставляя тощее тело вырабатывать тепло, отчего щеки багровеют.        Конченков мягко улыбается.        — Знаю, — издает все так же сипло, но более уверенно, не отводя взгляда от голубых бездонных глаз.        Лавров отражает чужую улыбку и наклоняется, чтобы коснуться ледяными губами таких же ледяных синих губ.        Неважно, насколько по шкале от одного до пяти вы одиноки. Важно, чтобы это одиночество с вами кто-то делил. Кто-то холодный для всех и теплый только для вас.        Одиночество одно на двоих имеет сладковатый привкус ягодной капсулы сигарет, которые он курит.