Шрамы

      Гоголь ненавидит свои сны и завидует другим. Обычно людям видятся глаза, прядь волос или руки родственной души. Но Николаю в своих снах видит спину. Мощная, с крепкими рельефными мышцами. Гоголь всегда проходился взглядам по резким изгибам чужого (хотя они же связаны, говорить так негоже) тела. Кудряшки светлых волос, перевязанные чёрной лентой, стройный стан («Точно военный», — всегда приходила мысль Коле), и только шрамы, проходящие вдоль всей спины, уродовали его. И каждый раз, видя их, Николай просыпался с испариной на лбу. Он даже точно не мог сказать, что именно его пугало больше: то, что его родственная душа — мужчина, или то, что он бы с радостью разделил с ним боль этих ран, ведь с каждым разом их появлялось всё больше. Молодому человеку страшно, что в один момент он просто не увидит во сне Его спины. После подобных мыслей появлялась бессонница (Или Николай доводил себя до такого состояния, что снов уже не видел). Но когда он, собравшись с мыслями, успокаивается и ложится спать, то, снова увидев уже такие знакомые черты, у писателя всё же проскакивала радостная мысль — живой.       А потом появились видения. И не то, чтобы он был счастлив, но надеялся увидеть Его. Сдвинуться с мёртвой точки (хотя он никак не может заставить видения подчиняться — не хватает сил). Поэтому, напросившись в Диканьку, он надеется успокоиться и привести в порядок мысли.       Встретившие — Глава местной полиции и прочие-прочие оказались достаточно шокированы фразами следователя из столицы, что весьма позабавило Николая. И тогда он впервые задумался о том, а не спина Якова Петровича ли снится ему всегда. Отбросить эти мысли не получается, хотя Гуро точно бы подал хоть какой-нибудь знак. А не привязаться к следователю не выходит.       И именно поэтому Гоголь не замечает шокированного взгляда изумрудных глазах, которые скользят по фигуре писаря, уже мысленно копая себе могилу.       А Николая поглотили события Диканьки. И ему было уже не до снов — вскрытие девушки, Лиза, Всадник, мельница, Оксана, недоверие Бинха, Ганна и надрывное «Яков Петрович!».       Опустошенный всеми событиями, Гоголь быстро засыпает под строгим надзором Якима. И просыпается ранним утром, осознавая, что его родственная душа вовсе не Яков Гуро, ведь спина снова приснилась. И не найдя ничего лучше, чем прийти к Бомгарту, он быстро накидывает свою крылатку и идёт в направлении нужного дома.       Увидев его, Леопольд сразу разлил обоим по стопкам.       — Рассказывайте, Николай Васильевич. Пусть я и не душевный доктор, но выслушать — выслушаю, да и совет дам. Из личного опыта, так сказать. — Доверительно сказал мужчина.       Немного помявшись, Николай сел напротив врача и тихо начал:       — Знаете, я… — Гоголь прикусил губу, не решаясь начать.       — Не волнуйтесь, Николай Васильевич. Выпейте для храбрости. — Кивнул он на рюмку, пододвигая к писателю солёные огурцы.       Тот лишь кивнул и, быстро осушив рюмку, потянулся к закуске. Чуть успокоившись, Гоголь сложил руки на столе, опустившись на них подбородком.       — Я думал, что моя родственная душа — Яков Петрович… Надеюсь, Вы не против, если я поговорю об этом? Знаю, тема слишком щекотливая, просто… — Брюнет замялся.       Леопольд лишь отмахнулся:       — Бросьте, Николай Васильевич, я понимаю — всем нужно выговорится. Получается, что он им не оказался, раз Вы в таком состоянии?       — Да, — Гоголь кивнул. — Я снова… снова увидел его спину.       — Простите, я правильно понял, спину? Весьма необычно. — Задумался Бомгарт.       — Спину, — Кивнул Николай. — Каждую ночь. Вся в шрамах, словно его кто-то мучал. — Брюнет замолчал, помрачнев. — Этой ночью я увидел новый шрам. Он был от плеча к лопаткам… — Гоголь замолчал, увидев шокированный взгляд Леопольда. — Да, моя родственная душа — мужчина. Но это для меня не важно… — Мужчина прервал его.       — Николай Васильевич, я Вам клянусь, что удивило меня, отнюдь не принадлежность Вашего благоверного к мужскому полу, а то, что Вы мне только что описали. Да будет Вам известно, ибо таить я это права не имею, что спину это я знаю. Ведь он — мой частый клиент. Работа у него такая, опасная — глава полиции. — И замолчал, изучая реакцию собеседника.       — Что, простите? Вы имеете ввиду… — Брюнет выпил вторую стопку, поморщившись от обжигающего ощущения во рту. — Поверить не могу, что он был прямо перед носом и ни слова не сказал! — Николай резко поднялся. — Мне нужно поговорить с ним.       Бомгарт посмотрел на него, отметив нервозность, но лишь кивнул, протягивая баночку с мазью.       — Это для шрамов. — Ответил мужчина на немой вопрос Гоголя, — Он не приверженец подобной терапии, видите ли «шрамы украшают мужчин», но хоть Вы ему скажите.       Слабо улыбнувшись, юноша взял баночку и, кивнув Бомгарту, вышел на улицу. Облокотившись на закрытую дверь, он вдохнул холодный осенний воздух и посмотрел на небо. Надо же, кто бы мог подумать, что человек, которого он так долго искал, прошел мимо него. Почему же ничего не сказал? Неужели не по нраву оказался?       Мотнув головой, Николай направился к дому полицмейстера. Издалека отметив горящий в окне свет, он поторопился, не дай бог тот спать пойдет. Застыв перед дверью, юноша всё-таки постучал. Через пару долгих минут дверь открылась и Бинх замер, наблюдая за ночным гостем.       — Николай Васильевич? Что привело Вас ко мне так поздно? — Он неловко помялся и, опомнившись, отошел, пропуская молодого человека в дом.       — Я, Александр Христофорович, пришёл Вам помочь. — Наблюдая за удивленным лицом, Гоголь продолжил: — А заодно пристыдить, если Вы, конечно, не против… — уголки губ Гоголя приподнялись, когда тот увидел расширившиеся изумрудные глаза.       — Пожалуй… — Бинх прочистил горло. — Если заслуженно, то можно пристыдить… Чаю? К Вашему сожалению, крепкие напитки не употребляю. — Тот слабо усмехнулся, проходя на кухню и ставя кипятиться воду.       Николай, наблюдая за плавными действиями мужчины, ощутил странное чувство спокойствия и умиротворения. Именно то, что и должны чувствовать люди вблизи своих родственных душ. Поставив баночку на стол с глухим стуком, он привлёк внимание мужчины, вопросительно посмотревшего на писателя.       — Разве Вы не знаете, что это? — Гоголь тихо усмехнулся, садясь на стул.       — Мазь? — Бинх непонимающе посмотрел на него.       — Видите ли, мне больно смотреть на Вашу спину. — Николай смотрит прямо в изумрудные глаза, широко распахнутые от удивления.       — Так ты видел… — Александр резко замолчал, горько усмехнувшись, — Тогда понимаю… — Он взял банку, — Я бы тоже не захотел смотреть на эти уродства.       Гоголя передёрнуло. Нет, он же совсем не это имел в виду. Что и поспешил озвучить.       — А что тогда? Ещё скажи, что они тебе нравятся, — Александр дернул плечом, сжимая край стола и стараясь не повышать голос.       Брюнет покачал головой, вставая и обходя стол, чтобы взять ладони мужчины в свои руки, снова вызывая удивления в этих красивых, как для себя отметил писатель, глазах.       — Простите, если обидел Вас. Не поймите неправильно, мне всего двадцать два, а я уже нашёл человека, которому буду предан до конца жизни. Простите, что не правильно выразился: Ваши шрамы не вызывают у меня омерзения или отвращения. Единственное, что я чувствую — это боль от того, что Вам не с кем разделить эту боль. Поэтому, сейчас я попрошу Вас об услуге — разрешите ли Вы разделить свою боль со мной? — Николай поднял взгляд и уже сам удивленно замер.       Изумрудные глаза были наполнены тоской и крупицами боли, а их обладатель жадно вдыхал воздух, стараясь успокоиться.       — Да как я посмею… ты же сам сказал, что ещё так молод… Зачем тебе это? Нашёл бы достойную дивчину и жил в счастье…       — Бросьте, Александр Христофорович, счастливее чем сейчас может быть только наша совместная жизнь. — Николай улыбнулся.       Бинх резко выдохнул, притягивая Гоголя в свои объятья, зарываясь пальцами в его чёрные волосы.       — Господи, поверить не могу… Коля… — На выдохе произнёс мужчина, вглядываясь в полюбившиеся с первого взгляда черты.       — Поверь, Саша… — Николай потерся носом о тёплую щеку Бинха и легко коснулся его губ своими. Мужчина же, чуть надавив на затылок, углубил поцелуй, пытаясь насытиться чувствами мальчишки, которые ждал всю свою жизнь.       То, чего так хотел Николай — разделить боль, быть рядом.       То, о чём мечтал Александр, впервые увидев во сне эти голубые глаза — знать, что ты будешь нужен их обладателю.       Перед тем, как уйти в комнату Бинха, в голове писателя пронеслась мысль, что нужно поблагодарить двух людей: Якова Гуро — за то, что взял с собой и Леопольда Бомгарта — за то, что помог направить.       Николай уверен — теперь всё будет хорошо.       Надо только шрамы обработать…