18 секунд

      Удивительно, сколько можно успеть за восемнадцать секунд.       Сколько мыслей, незамеченных, еще не сформулированных, но за долю мгновения обработанных подсознанием, пролетает в голове за эти восемнадцать секунд.       За восемнадцать секунд Джессика может выпить пару бокалов вина, но лучше – чего-нибудь покрепче и в стакане.       Прочесть больше девяноста слов про себя и больше шестидесяти – вслух.       Пробежать больше ста двадцати метров.       Пролететь не один многоэтажный дом в свободном падении. Раз.       У Джессики Джонс уходит целая секунда, чтобы осознать: она, наконец, может, хочет просто сделать шаг назад, не подчиняясь ничьим приказам. Такое, казалось бы, обыденное действие, но весьма необходимое, когда несколько месяцев ты буквально шагу не можешь ступить без приказа избалованного мальчишки-психопата во взрослом теле и пурпурном костюме. Два.       Чертовски догадливого мальчишки-психопата. Мальчишки-психопата, который вряд ли даст ей достаточно времени, который сейчас тянется к ней за поцелуем, а Джессика понимает, что она не выдержит больше ни единого прикосновения от этого человека.       Если его вообще можно назвать человеком. Три.       – Холодает, пойдем внутрь, – быстро говорит Джессика, отворачиваясь, чтобы спрятать слишком неумелую попытку создать на лице некое подобие улыбки, хотя бы фальшивой. От нескончаемых «улыбнись» уже сводит скулы. Четыре.       – Я быстро все приберу и продолжим внутри, – теперь получается лучше, и Килгрейв, кажется, верит, не замечая, насколько вымучены эти неискренние эмоции.       «Продолжим внутри.»       От одной только мысли, что эти чужие костлявые руки снова будут шарить по ее обнаженному и принадлежащему уже не ей телу, что его влажный язык снова будет касаться ее кожи, Джессика ощущает тошноту, холод и странное чувство, будто ее горло сжимает невидимый тесный ошейник. Это чувство на уровне подсознания преследует ее даже тогда, когда Килгрейв говорит «ты хочешь этого». И она хочет. Так же, как человек, стоящий у края пропасти, хочет прыгнуть вниз – неправильно, не по-настоящему. По-настоящему она сейчас хочет – буквально – спрыгнуть вниз с этой крыши, хотела бы даже и без сверхспособностей.       У Джессики трясутся руки. Этого Килгрейв еще не запрещал. Пять.       – Хорошо, дорогая, – улыбается он так, как будто перед ним стоит любимая и любящая женушка, а не…       Джессика отгоняет эту мысль, спотыкаясь о трудности с формулировкой. А не – кто? Жертва насилия? И нахуя нужна эта блядская сверхсила, если даже с ней приходится быть «жертвой»? Терпеть чужого и отвратительного ей человека перед собой, рядом с собой, внутри себя – во всех возможных смыслах. Шесть.       Килгрейв поворачивается спиной, чтобы уйти, и Джессика, проводя взглядом его спину, едва сдерживается. Две секунды – и он лежал бы перед ней со сломанной шеей. Если бы только этого времени хватило.       Джессика с трудом сохраняет осознание того, где она находится и на что на самом деле способен этот субтильный мужчина, уходящий сейчас от нее в просторную спальню роскошного пентхауса.       У Джессики нет даже двух секунд. Семь.       Килгрейв уходит, и с каждым шагом, который он делает, Джессика все больше чувствует. Чувствует самостоятельно, именно то, что хочется ей, а не то, что он заставляет ее хотеть. До чего же непривычно. Как будто долгое время она была подвешена за неумело скованные наручниками запястья, и кто-то неожиданно перерезал веревку. И пусть руки до сих пор не свободны, но правильное положение позволяет вернуть онемевшим конечностям чувствительность и подвижность.       Джессике Джонс перерезали веревку, и она наконец-то может пошевелиться. Восемь.       Как долго может тянуться секунда, если свобода настолько близка и настолько временна?       Как долго может тянуться бесконечность, сжатая в одно мгновение?       Кажется, весь мир замедляется. Джессика ждет только одиночества, которого не получала уже несколько месяцев.       Каждую секунду – рядом с Килгрейвом, реагируя на каждый приказ, на малейшую прихоть. Опускаясь на колени по первому звуку, с его полуслова открывая рот, с брошенного вскользь приказа раздвигая ноги, подставляя тонкую шею, будучи лишенной возможности даже ощутить свои чувства, а не те, что хочет Килгрейв. Килгрейв, каждый сантиметр тела которого Джессика теперь знает лучше, чем чьего-либо другого, Килгрейв, который знает тело Джессики лучше ее самой и все еще не знает ни черта, Килгрейв, который слишком сильно боится быть отвергнутым, униженным и слабым, чтобы дать кому-то свободу.       Килгрейв, который сейчас в кои-то веки не дергает за ниточки. Девять.       Джессика разворачивается и делает шаг вперед, приподнимая подол длинного платья, чтобы освободить ноги. Ярко-желтое – это в его понимании «хороший стиль»? Джессике было бы лучше в черном, хотя цвет никогда не имел значения, главное – быстро, удобно, не слишком раздражающе и не платье. Желтый – стены в паршивой психушке, где уж точно было бы лучше, чем там, где Джессика находится сейчас. Желтый – иллюзия радости и цветастой картинки счастливого американского семейства для Килгрейва. Желтый – почти что золотой, хренова клетка для диковинной пташки.       Летать Джессика не умеет, зато точно знает, что падение с крыши ее не убьет. Сколько же здесь этажей? Кажется, восемь или девять, но точно не больше. Бывало и хуже. Десять.       Задирая платье выше, Джессика забирается на парапет. Может, хотя бы сейчас суперсилы сыграют ей на руку. Уже десять секунд Килгрейв не может ее контролировать, десять секунд, как она снова живой человек. И несколько месяцев – как безличная кукла.       Кукол Джессика не любит с детства. Игра в манипуляции и власть для самых маленьких. Кукол почти всегда делают в виде девушек. Бунтарская натура Джессики еще в детстве не позволяла представить женщину безвольной и подвластной другому человеку. Теперь куклой стала она сама. Такой же безличной и так же – не по своему решению.       Внизу мостовая, по которой можно убежать и вернуть себе право быть собой. Одиннадцать.       Джессика делает несмелый шаг к краю, не отрывая взгляда от земли, когда ее останавливает мысль о том, что будет дальше.       Она так долго живет Килгрейвом, что ненадолго теряется, представляя снова свободную жизнь. Нормальная одежда, приличный крепкий виски, а не эта сладкая красная дрянь, которую предпочитает пурпурный человек, любитель пафоса и театрально красивых, но бессмысленных жестов. Свобода действий, не ограниченная чужими неадкватными решениями.       Пустая постель.       От таких мыслей Джессике хочется либо напиться чем-то покрепче, либо спрыгнуть с крыши повыше, и все же при всем отвращении и при всей той дрожи, которую Джессика испытывает по отношению к Килгрейву, она не может не думать о том, что привыкла к нему. Слишком долго они были рядом. После стольких месяцев, проведенных бок о бок, это практически становится привычной рутиной.       В том, что в этой рутине иногда можно получить какое-то болезненное, почти мазохистское удовольствие, Джессика не признается никогда даже себе. Двенадцать.       Джессика, конечно, хочет сбежать. Но после нее будет другая, какая-нибудь молодая и беззащитная девушка. И очень красивая – Килгрейву ведь нужно потешить свое мужское эго мыслью, что он может добиться даже самой роскошной и неприступной женщины. Услужливое подсознание мгновенно рисует отвратительную картину: Килгрейв лежит в постели, а рядом с ним очаровательная блондинка с глазами Бемби, которой на вид едва исполнилось восемнадцать. Его губы шевелятся в неслышном приказе, и девчушка льнет к его шее, худощавой груди и ниже…       Все проблемы этой выдуманной девушки будут на совести Джессики Джонс, сбежавшей от Килгрейва и не сделавшей больше ничего. Тринадцать.       Избежать этого, кажется, просто невозможно. Вот и встает выбор: благородное, мать его, самопожертвование против более разумного «беги или будь съедена». Героиня Джессика Джонс. Было бы смешно, если бы не было так мерзко на душе. Остается только натянуть цветные лосины и нацепить плащ для полноты картины.       Если бы только у нее была свобода слова, не говоря уже о свободе в целом. Это могло бы стать шансом что-то изменить. Килгрейв – худшее из всего, с чем Джессике приходилось сталкиваться, но, если другого выбора нет, может, что-то можно было бы исправить?       Иногда Джессика думает о том, что Килгрейв действительно хочет, чтобы его любили и любили заслуженно, но сам не знает, как этого добиться, не используя приказы. В такие моменты ей почти жаль его, пока она не вспоминает каждый отданный ей приказ, и каждое унизительное действие, которое ей приходилось выполнять по желанию этого гребаного извращенца. Причинение боли другим. Причинение боли себе. А еще объятия, нежные слова, все то, чего он заслуживает меньше всего. И очень много секса. Чтобы отмыться от этого, Джессика готова пальцами содрать с себя кожу, и готова переспать с сотней мужчин, чтобы забыть ощущения от рук этого.       Чтобы заслужить любовь, одного желания любви недостаточно. Четырнадцать.       Стремление быть Красавицей, спасающей Чудовище якобы силой все той же триждыблядской любви, вдалбливается в голову девочек с детства. Только почему-то эти романтики забывают уточнить, что магии не существует и взмахом волшебной палочки всех проблем не решить: после красивого жеста не появится фея, возвращающая Чудовищу человеческий облик. Если решаешь пожертвовать собой, чтобы исправить Чудовище, остаток жизни ты проведешь именно с ним, а не со сказочным принцем на белом коне.       Что бы сделала Джессика, если бы могла контролировать Чудовище? Пятнадцать.       Наверное, использовала бы для более адекватных целей. «С великой силой приходит великая ответственность» – эта тошнотворная фраза уже в глотке у всех сидит, но в какой-то мере она верна. Джессика сама почти что Чудовище. Из всех, кого она знает, Килгрейв, как бы тошно это ни было, больше всего похож на нее. Но, хотя Джессика никогда не была ответственной в нужной степени и уж точно не всегда использовала силу во благо, она никогда не позволяла себе решать чужие жизни. Может, если бы Килгрейв узнал понятие «ответственность», он смог бы стать… терпимым. Полезным. Долбаный придурок считает себя непризнанным романтиком, будучи психованной мразью, но все-таки вряд ли он понимает, что именно делает не так.       Если бы Джессика могла контролировать Килгрейва, она бы объяснила ему, что такое мораль, и нашла бы способ использовать его силу во благо.       Или размозжила бы ему череп.       Непростой выбор. Шестнадцать.       А есть ли он вообще, этот выбор?       Из двух зол нужно выбирать меньшее, а для кого? Для себя? Джессика хочет сбежать и это было бы одновременно и правильно, потому что инстинкт самосохранения есть даже у нее, и неправильно, потому что даже такие паршивенькие герои, как она, не должны подвергать опасности более слабых.       Джессика знает, что она сильная, что она не сойдет с ума и справится. Не факт, что кто-то другой на ее месте справится так же хорошо.       А еще Джессика старается не думать, что будет, если Килгрейв прикажет ей убить.       Самоанализ – бесполезная херня, навязываемая психологами и только оттягивающая неизбежное: необходимость решать уже решенное. Семнадцать.       Там, далеко внизу, сигналят машины и все идет своим чередом, а Джессика, слишком долго думавшая и наконец сделавшая свой выбор, все равно шагает на пару сантиметров вперед, почти перешагивая край, запоминая это ощущение власти над своей жизнью. Восемнадцать.       – Джессика, иди внутрь, дорогая!       «Дорогая» Джессика с почти физической болью чувствует, как снова теряет контроль над ногами. Она пытается оторвать ноги от парапета, но больше не может сделать шага вперед. Впрочем, назад она тоже не идет. Ступня в бархатной туфле сама шаркает в сторону застекленной гостиной, но Джессика держится на месте и тоскливо смотрит вниз, на тротуар – большее, на что она сейчас способна.       – Сейчас же спускайся, Джессика!       Килгрейв стоит за ее спиной и как бы ей ни хотелось в жизни больше не видеть его эгоистичную рожу, Джессика разворачивается и шагает обратно вниз.       – Почему ты меня не слушаешь?       Такое искреннее недоумение может звучать только от ребенка, еще не избавившегося от присущей всем маленьким детям эгоцентричности.       – Потому что не хочу, – восемнадцати секунд хватило, чтобы осознать свои желания. Хотя бы небольшое доказательство того, что Джессика Джонс все еще здесь, что она существует, действительно Джессика Джонс, а не пустая оболочка бледного послушного тела.       – Если ты меня не слушаешь, зачем тебе вообще уши? – спрашивает Килгрейв со злостью мальчишки, которому не дают любимую игрушку.       Но Джессика-то не игрушка. Восемнадцать секунд она была живым человеком. Значит, она отчасти еще живой человек. У живых людей есть своя воля. Свои желания. И сейчас единственное желание Джессики, касающееся Килгрейва, заключается в его скорейшей и как можно более мучительной смерти, чтобы не пришлось больше его видеть, слышать и чувствовать.       – Отвечай мне!       – Чтобы слушать кого-нибудь другого, – послушно и честно отвечает Джессика.       – Ты никогда не ценишь того, что я для тебя делаю, – теперь Килгрейв больше напоминает разочарованного родителя. Джессика не понаслышке знает, как выглядят разочарованные родители – не раз видела их в кошмарах. А еще она знает, что Килгрейв никогда ничего не делал для нее.       Жаль, что сейчас он не сказал ей отвечать. Она бы спросила, чем он хотя бы раз пытался ее порадовать.       Впрочем, позволь Килгрейв Джессике говорить честно, сперва она сказала бы, что он ебанутый ублюдок.       Килгрейв делает резкий шаг в сторону, чтобы схватить со стола серебряный нож, так и не убранный Джессикой, и она не может сдержаться, чтобы не отшатнуться, уже догадываясь, что последует дальше.       – Если ты меня не слушаешь, тебе не нужны уши. Отрежь их.       К своему ужасу Джессика с послушанием провинившегося ученика медленно берет нож в руку и заводит лезвие за левое ухо. Изящный столовый прибор недостаточно остер, и приходится приложить силу, чтобы прорезать кожу. Джессика чувствует влажное тепло на своей шее – кровь, вытекающую из уже глубокой раны. Кожа у Джессики бледная, тонкая и чувствительная, еще более тонкая и чувствительная она за ухом. Впивающийся в нежную плоть нож причиняет невыносимую боль, такую, что темнеет в глазах и хочется плакать, но Джессика сдерживается: в конце концов, Килгрейв не приказывает ей быть искренней, а значит, хоть так она может спрятаться от него. Но не морщиться от боли, ведя лезвие вниз, она не может, и Килгрейв это замечает. Кажется, в его голосе сквозит даже какое-то сочувствие или даже раскаяние, когда он говорит:       – Стой, стой. Стой. Все хорошо.       Килгрейв сам отбирает у Джессики нож, чтобы снова положить на стол. Самая отвратительная забота из возможных – мучить и издеваться, чтобы потом зализывать раны, заставить нуждаться в нем, нуждаться в его приказе и в его помощи. Возможно, кажется Джессике, он действительно в какой-то мере к ней привязан, даже испытывает какую-то извращенную симпатию, и такими ее выражениями пытается оправдаться.       – Все хорошо, – повторяет он и кладет пальцы на ее открытые плечи. Джессика невольно сутулится, чтобы сбросить теплые ладони с себя. Вернее, ей кажется, что она сутулится.       – Я здесь, Джессика. Я всегда буду здесь.       Именно это страшнее всего.       Килгрейв обнимает ее, прижимая к себе и проводя рукой по волосам. Джессика не поднимает рук и вместо тепла и защищенности чувствует только как безысходность снова накатывает на нее скользким ледяным сгустком грязно-серой темноты.       Если ей, конечно, вообще можно что-то чувствовать.       Восемнадцать секунд.       Как мало.