Верни меня

      Раз, два, три… Времени не так уж и много.       Времени нам достаточно.       Что выбираете – чувства или их отсутствие?       Свобода от чувств и эмоций – полная ложь. Там даже не пустота. Там клетка темной безысходности. Тесно, но не холодно – и не тепло. Вроде бы жестко и твердо, и все же достаточно мягко. Там – ничто, но оно давит, топит, душит совсем безболезненно. Однако все-таки неприятно.       Но это, по сути, не имеет смысла. Это не важно.       Раз, два, три… Какая разница, сколько у нас времени?

***

      В комнате Кита на стенах висят семейные фотографии, его черно-белые рисунки и маленькие листочки с плохо мотивирующими фразочками, которые можно встретить на любой кружке сувенирного магазина. Молодой фикус нежно-салатового цвета на подоконнике с каждым годом вырастает все больше и уже требует горшок посвободнее. Раньше вокруг его тоненького ствола был повязан атласный голубой бантик, однако теперь об этом остались лишь воспоминания. Фикус Кита стал обычным растением.       Сам хозяин комнаты сидит, склонившись над столом, и вычерчивает в своем альбоме очередной бесцветный набросок. На этот раз это пустынная улица Нью-Йорка, постепенно исчезающая далекими домами. Кривоватая дорожка под окнами безлюдных прилавков вьется вперед, убегая, но никуда не попадая. Иногда Кит берется за портреты, иногда просит позировать друзей. Серии пейзажей и кубических натюрмортов заполняют белые листы, оставляя их такими же пустыми. Люди говорят, у него неплохо получается, но Кит не художник.       Художники страстно любят свои произведения.       Кит просто не любит. Ни страстно, ни нежно – никак и ничто.       Рука сама выводит каменные арки на бумаге, карандаш летает, в воздухе выстраивая узоры своим другим концом, проходится по уже намеченным колоннам – Кит откладывает его, закрывая альбом. Объем не получается. Стены стоят, дома длинные, широкие, уходят в пустоту листа – Кит не удовлетворен работой.       Что бы там ни говорили ученые, для него мир достаточно плоский.       Широ на кухне гремит посудой, и Кит поворачивает голову к двери за мгновение до того, как брат кричит:       - Кит! Иди ужинать!       - Иду.       Поднимается со стула, который тихо скрепит ножками от этих действий, как бы возмущаясь чему-то. Картинки на стенах мелькают резными узорами, пока Кит выходит из комнаты, выключив свет. В коридоре их с братом небольшой квартирки царит полумрак, и лишь пятно теплого света, льющееся из кухни, не дает думать о возможном отключении электричества – Кит ускоряет шаг, спеша словно бабочка, летящая на огонь.       Теплый воздух окутывает при первом шаге за порог – здесь всегда уютно и царит жизнь, недаром же Широ – отличный повар. Кит входит в кухню как раз тогда, когда тот ставит на стол тарелки с чем-то пахнущим так восхитительно, что живот, ранее не подававший сигналов, начинает громко урчать.       - Сначала вымой руки, - командует брат, и Киту приходится подчиниться.       Еще одна попытка сесть – и снова провал:       - Лекарства.       На стол опускается пластмассовая баночка, вторая, четвертая, затем красная кружка с водой. Кит покорно садится на стул, начиная методично раскручивать крышки, вытряхивая на ладонь разнокалиберные таблетки. Выпивает их и демонстрирует Широ опустошенную кружку. Только после этого брат разрешает притронуться к вилке. Еда горячая, мясо мягкое и буквально тает во рту – к сожалению, Кит различает только это. Но запах, действительно головокружительный, прибавляет аппетита. Хорошо хоть, нервные рецепторы еще работают.       В этом доме кулинарные способности Широ не очень-то полезны.       Слышали о таком расстройстве, как Дереализация?       До своих четырнадцати Кит даже не подозревал о существовании этого слова. Его-то и выговорить не всегда получается, а уж понять, что это мудреное слово означает – задачка та еще. Если говорить научным языком – психическое расстройство, нарушающее восприятие внешнего мира. На деле же – муза любого поэта, вечная тема философов и молчаливый ад для обычного человека – исчезновение чувств и эмоций, медленное увядание жизни, но не полное затухание. Вот это называют существованием.       Они жили только с отцом. Широ еще помнит их мать, но Киту помнить нечего – она ушла сразу после его рождения. Это было давно – так говорит Широ. Вообще многое из их жизни случилось давно. Сейчас уже мало что происходит. И это «давно» не какой-то неопределенный отрезок времени – есть четкая черта, разделяющая сегодняшнюю реальность и прошлое. Черта, являющаяся отправной точкой проблеме Кита.       Это случилось давно – семь лет назад, если говорить точно – это было лишь пожаром. Это было лишь работой их отца – тушить пожары, спасать людей. Это было геройским поступком, последним поступком вообще. Это было ошибкой судьбы. Это было давно.       Кит поехал на тот вызов вместе с ним, захотел увидеть отца в деле – он так гордился им, настоящим героем. Пламя охватывало все здание, дым плотно застилал окна, старший Когане вывел людей, снова вбежал в дом, чтобы спасти оставшихся – и так и не вышел. Кит не особо помнил, что происходило дальше – дым взвивался в небо, огонь смеялся над ним, победно скалясь, его крепко держали чьи-то руки, пока он сам как маленький дикий котенок метался на месте, отчаянно стремясь к отцу. Ураган языков пламени, сирен пожарных и скорой помощи, крики людей, женский и детский плач разрывали сознание. Кит сам кричал что-то, рыдал, захлебываясь слезами, наверняка звал отца и не успокаивался, пока не приехал Широ. Он вцепился в куртку брата и заплакал, уткнувшись тому в грудь, пока сердце беспощадно сгорало под ребрами, оседая в легких пеплом, дымом и запахом кофе – так пахла куртка Широ. Врачи хотели дать Киту снотворное, но этого не понадобилось – он вскоре сам потерял сознание, чтобы проснуться и понять, что ничего не чувствует.       Врачи говорили, что эмоциональная анестезия и расстройство деперсонализации – последствия психогенного стресса. Смерть отца, как трагическое происшествие, пошатнула психику Кита и дала начало для заболевания. Это серьезное заболевание, но, вот так фокус, совсем не страшное. Конечно, вам говорят, что вы больше не можете чувствовать, и это ужасно, но вы больны и суть этого в том, что внутри вас пусто – и вот, вы не боитесь. Разумом понимаете, что ситуация просто до паники страшная, однако звенит тревожный звоночек – эмоций нет. Как замкнутый круг, снова – становится страшно, точнее, должно становиться – и по новой, эмоций нет. Нет, нет, нет. Были, но давно. Это было давно.       Зато сейчас Кит как по часам три раза в день запихивает в себя по дюжине антидепрессантов и разных препаратов типа СИОЗС, поскольку они, в теории, должны помочь. Но не помогают. Семь лет прошло, и Киту ничто уже не помогает.       Он будто ушел из мира – или мир от него, понять не так легко. Все плоское и безжизненное, бесцветное как его рисунки и абсолютно неинтересное. Вроде каждый день – новый, но похож на прошлый как две капли воды.       Говорят, бесконечно можно смотреть на три вещи: горящий огонь, бегущую воду и на то, как работает другой человек. Киту это, вообще-то, не нужно, но он запросто может весь день смотреть не только на это – на любой угол квартиры, улицу, людей в доме напротив. На самом деле он не делает этого, только потому что у него полно других дел. А так – абсолютно ничто не мешает. За отсутствием чувств идет бесконечная выдержка и терпение.       Кит отдал бы все, что угодно, чтобы лишиться этого спокойствия, этой пустоты – но, увы, это не нужно. Ему, в общем-то, все равно. Теперь все равно.       - Очень вкусно, Широ, спасибо, - говорит Кит, относя посуду к раковине.       Широ треплет его по голове, тепло улыбаясь, и тянется за своей кружкой на сушилке.       - Ах ты, маленький подлиза, мог бы и не говорить этого.       Тем временем Кит усаживается обратно за стол, держа в руках свой чай. Из кружки пахнет мятой и лимоном, а пар, взвивающийся вверх, оглаживает нос, когда Кит пытается его вдохнуть.       - Мне даже не нужно было пробовать это, чтобы знать, что ты все идеально приготовил.       Широ – настоящий комочек заботы и счастья, и поэтому он тихо смеется, когда садится напротив.       - Ладно, ответ засчитан. Но только на этот раз.       Они оба знают, что завтра он снова так скажет. Он думает, Кит каким-то образом еще не растерял чувство юмора, но это глупо. Все чувства исчезли. Он даже ничего не чувствует, когда смотрит на брата, хотя раньше его образ всегда отдавался в груди уютным теплом, теперь же – молчаливая пустота. Камень внутри, камень снаружи – его лицо, наверное, достаточно безжизненное, чтобы прохожие, не уставая, спрашивали о его самочувствии, когда Кит выбирался на улицу.       - Тебе не жутко со мной? Я имею ввиду, я же как мертвый.       Широ поворачивается к нему, обеспокоенно сдвинув брови к переносице. Возможно, сейчас теплая атмосфера должна была разрушиться его странным вопросом, но он не ощущает этого.       - Не говори ерунды, ты не мертв.       - Я сказал «как».       - Кит…       Широ вздыхает и ставит кружку перед собой. Он недоволен, - понимает Кит, но чувство вины не спешит возвращаться.       - Мы уже не раз говорили об этом. Ты не мертв, твоя жизнь еще продолжается, и однажды ты выздоровеешь.       - Ты серьезно…       - Хватит, это не обсуждается, - в его голосе звенит металл, и это совсем не хорошо.       Широ замолкает, откидывается на спинку стула и проводит ладонью по лицу. Кит не видит его, не видит закрытых глаз и плотно сжатых губ – но знает, что сейчас все именно так. Когда ты не можешь видеть мир чувствами, учишься понимать его по-другому.       - Я снова тебя довел? Извини.       Широ убирает ладонь, глубоко вздыхая, и вновь берется за свою кружку. Отпивает немного и поднимает глаза на него, совсем не злые и раздраженные. Он всегда такой с Китом – спокойный и добрый, не позволяет себе срываться.       Несмотря на то, что безжизненным голосом Кита извинения звучат крайне неправдоподобно, Широ воспринимает их всерьез.       - Нет, это не ты. Просто сегодня был тяжелый день, и я устал. Хорошо, что завтра выходной.       - Завтра уже суббота?       - Ага, ты снова потерялся во времени, - тепло улыбается, качая головой. – Лэнс и Пидж обещали прийти, Ханк тоже.       Блики от люстры танцуют в кружке, чай плещется в разные стороны, когда Кит решает ее потрясти и разбить узоры-отражения своего лица, склонившегося над ней.       - Может, завтра они будут заняты. Когда-нибудь такое случится.       - Они всегда приходят, ты же знаешь. Со мной можешь спорить сколько угодно, но твои друзья упрямые и верные.       Кит поворачивается к окну, наблюдая за бегущим светом фар одной из машин, когда та, гудя, проезжает по дороге.       - Пидж приходит, только потому что ты встречаешься с ее братом. Ханк – потому что ее друг. А брат Лэнса мой лечащий врач. У них нет выбора.       Широ недовольно кряхтит и встает из-за стола. Кит не смотрит на него, и поэтому не видит, с каким выражением лица он включает воду и начинает мыть посуду. Шум воды, льющейся из крана, прерывается звоном тарелок. Проходит несколько минут, прежде чем все прекращается и брат встает у края стола, вытирая руки полотенцем, пока недовольно вглядывается Киту в глаза.       - Иногда ты бываешь бессердечным, братишка. Они любят тебя, просто потому что ты их друг, даже если ты не можешь ответить тем же. Я думал, ты еще помнишь, как это происходит.       Он вешает полотенце на спинку стула и выходит из кухни. Кит наблюдает за ним краем глаза, так и не оторвавшись от окна.       Он помнит, каково это – любить и чувствовать, что любим другими. Это одно из самых прекрасных чувств в жизни, самых теплых и приятных. И, умей Кит чувствовать, он бы сейчас рыдал от отчаяния и того, насколько сильно скучает по нему.       Но он не может чувствовать. В этом-то и проблема.