Что скрывает дождь

Однако, какие холодные пальцы... Пальцы... Надо же... Не отогреть даже поцелуями. Молча отступаю, погрузившись в заботливые объятья мягкой обивки. Наблюдаю. Небо который день сыплет мокрым снегом. Липкие комья падают гроздьями, глухо шлёпая о дребезжащее стекло и каменный подоконник. Нежаднный гость снимает промокший плащ и стряхивает тающие ошмётки, которые разлетаются по всей гостиной. Некоторые попадают в камин и, погибая там, громко шипят. Длинные пόлы исходят белым паром, но не успевают просохнуть до конца: владелец набрасывает макинтош на вешалку в виде широких лосиных рогов и мрачно падает в глубокое кресло. Молчит, угрюмо созерцая изгвазданные носки лаковых туфель. Молчу и я: так не хочется осквернять тишину голосами или музыкой. Вечно является, как снег на голову. Что ему нужно на этот раз? На низком столике дымится пара свежих чашек кофе. Леопольд оставил их здесь мгновение назад, будто зная, что я ожидаю гостя. Надо же, гостя... Как он узнаёт о том, кого нет?.. Мой дворецкий вообще весьма странная личность: плешивый вдовец пятидесяти лет с сильным польским акцентом и массивным перстнем с фальшивым рубином на среднем пальце. Вечно подтянут, узкие губы над обвислым подбородком брезгливо поджаты, за спиной имбирный шлейф «Па-де-Кале», на прикроватной тумбочке неизменные «Кентерберийские рассказы» в жёлтой обложке. Всегда обо всём осведомлён, порой даже чересчур. Не удивлюсь, если он голубой. Сейчас он глухо кашляет в своей комнате слева по коридору – подхватил-таки простуду, сгребая листья с террасы в такую непогоду. Горьковато-бархатный кофейный аромат стелется вдоль ворсистого рдяного ковра, поднимаясь к высокому потолку. Поленья потрескивают, вызывая новый всплеск огня. Жёлтое пламя выхватывает из промозглой осенней темноты двух молчальников в креслах. Стены наклонились этюдами Реми с мрачными пейзажами старого аббатства – все портреты пришлось перевесить в длинную галерею, подальше от гостиной и буравящих родственных глаз вопреки гнусавым протестам Леопольда: «традиции – краеугольный камень родового замка». Ветер злобно завывает в дымоходе и яростно треплет алые языки, сквозняк с аппетитом покусывает лодыжки холодом. Машинально подвигаю ноги ближе к млеющему теплу. Вспыхнув ворохом искр, обгорелая головешка осыпается в пепел. Нужно подбросить свежих поленьев, но... лень... разморило терпким теплом. Ноги приятно ноют от прогулки по старой деревенской дороге, глаза дрёмотно отяжелели, а о том, чтобы опрометчиво вылезти из уютного кресла и речи быть не может. Гость, наконец, не выдерживает и, наклонившись, перебрасывает пару берёзовых чурок из горки в камин. Длинные пепельные космы плачут холодными каплями – он никогда не носит зонта. Усевшись обратно, пришелец молчит ещё какое-то время, а затем ловко цепляет длинными пальцами миниатюрную чашку, делая маленький глоток. – Что это? Кофе? – бесцветный голос, кажется, недоволен. – Так сложно запомнить, что я люблю чай? Надо же, не заметил по запаху... Его мысли не здесь, где-то очень далеко, но не в этой тёмной, как ложь, гостиной. Не помню его таким рассеянным. Взяв свою чашку, философски замечаю: – Ко всему нужно привыкать. Кофе хорош. Леопольд умеет варить его, как никто другой, в этом ему не откажешь. Даже коньяку не забыл, старый виртуоз. Порой кажется, будто он также болен, как и я. Но в голосе гостя не слишком приятные нотки. Где-то там, в глубине души я всё ещё боюсь его. Быть может, это из-за нашей первой встречи. Сколько лет назад это случилось? Пять? Десять? Не помню... Помню только, что это было в другой жизни, когда за стенкой стоял мат и от голода постоянно кружилась голова. Шёл дождь, и мне за каким-то бесом понадобилось сунуться в пыльную кладовку, где мёртвыми змеями висели старые пылесосные шланги да безголовыми рядами ландскнехтов теснились плечики с одеждой. В кромешной тьме вдруг кто-то чихнул, пробормотав: «Ну, и бардак», и глаза мои упёрлись в чьё-то бледное узкое лицо. Рассудок мой уже тогда проявлял тревожные признаки, и то курьёзное рандеву, без сомнения, лишь усилило умственное расстройство. От природы не имея привычки истошно орать, пришлось молча осесть в мягкий ворох холстяных мешков. Потом помню его пальцы, ледяные пальцы прикасались к моему пылающему лбу, а прозрачно-серые глаза бериллами двоились в сизой дымке. Его длинные пряди омочили мои растрескавшиеся губы. Судя по тому, что гость не исчез и даже имел наглость потребовать горячий крепкий чай, на улучшение в душевном здоровье рассчитывать не приходилось. Пока чайник, булькая, закипал, он развалился на узком диване, и, не соблаговолив хотя бы представиться, небрежно разглагольствовал о какой-то девице, запертой жадным стариком на втором этаже загородного дома. Слова торопливо падали крупными каплями, растекаясь в крохотной комнатке белым туманом. За мутным окном разверзались небесные хляби, с завидным упорством смывая с улиц всю пакость. Гость прихлёбывал тёмный напиток, отдающий почему-то шалфеем, и сильно злоупотреблял остатками сахара. С потасканного плаща на ковёр натекли грязные лужицы, но незнакомца (пусть незнакомца, всё приятнее, чем галлюцинацию, рождённую паранойей) это ничуть не смущало. Он журчал и журчал, оставляя меня увязать в обморочной тьме: всё-таки неделя на одной заварке это не шутка, а желудочные спазмы становились всё сильнее. Голос вдруг резко отдалился, комната потеряла краски, больно стукнув мой лоб об пол. Холодно... пальцы... его ледяные пальцы... Пальцы (господибожемой, какие холодные, как у покойника!) сжали мои виски. Бескровное лицо наклонилось над запрокинутой головой и наши глаза встретились. Трескучий мороз продрал по коже от этих кристаллов, подёрнутых дымкой. Образы хлынули мощными волнами: ГРРРАХХ! – гром расколол надвое сумрачный небосвод, и первая майская гроза зарыдала сладко и страстно. Студёные капли взорвали цветущие яблони, брызжа во все стороны ароматом пыльцы. Нежно-розовые лепестки трепетали на ветру, как губы любовницы. Свежесть едва распустившихся тополиных листьев восторженно дрожала, смешиваясь с горечью берёзовых почек. В воздухе таяла пряная исто-оома... ома... ма... сердце... сейчас выскочит из груди... глаза распахнулись, выдирая из горла всхлип. Белые губы у моего виска шевелятся, и говорят вроде бы громко, но я слышу только отдалённый шёпот: – Не время умирать. И тут же слабость снова швыряет меня в кромешную тьму обморока, в далёкий Тан-де-лех, где нет времени и дыхания. Где вечно царит затхлость и тошнота-а-а-а... Гость недовольно трясёт меня, отчего комната галопирует, как норовистый арабский скакун. Вздыбившаяся извёстка на потолке складывается и рассыпается причудливыми пазлами в калейдоскопе. Сквозь зубы с трудом удаётся выдавить: – Это от голода... идиот... Не моргнув и глазом, пришелец скрылся в кладовке, чтобы вынырнуть оттуда мгновение спустя. Мгновение в Тан-де-лех – целая жизнь здесь, в плену совдеповских обоев и соседей-алкоголиков. Вода уже впиталась в грубый ворс ковра, но мне плевать. Холодно-то, как холодно... а... и мокро. Плевать… мне всё равно немного оставалось, никто плакать не станет. Комната, узкая и низкая, как гроб, сжимается, сдавливая стенами, выжимая жалкие рыдания. Наверное, поэтому не сразу чую забытый запах пищи у самого носа. Пахнет божественно: свежим стейком, умело приправленным солью, перцем, базиликом и бог знает, чем ещё. Только в Тан-де-лех нет запахов, здесь ничерта нет… – Ешь, – в нос утыкается влажный кусок. Колбаса. Он где-то достал колбасу. Нееееееееееет, нюх неимущего не обманешь: это настоящая ветчина! Не иначе спёр у соседей. Но откуда она у этих спившихся деградантов, закусывающих дешёвым пивом?.. – Воро... ванное? – Какое тебе дело? – голос удивлён. – Подвернулась у магазина какая-то клуша… Утянул из пакета. Сейчас мне важна твоя жизнь. Голод оказался сильнее принципа, и кусок ветчины исчез – медленно, кусочек за кусочком. Меня не интересовало, как иллюзия ходит через стены и, более того, таскает сквозь них вещи: отяжелев от непривычной сытости, я позволила сну сморить меня. Вниз, вниз, вниз, по утлой лестнице, ступенька за ступенькой, туда, туда… И в тот раз мне снился вовсе не Тан-де-лех, а тёплый летний дождь, восторженный и чистый, наполняющий силой и свежестью, тот самый, что показал мне выдуманный гость. Кха… иллюзионист… Он являлся редко, всегда неожиданно, сыпля рассказами о незнакомых мне людях. Ту девицу старик, кажется, прирезал, а, может, повесил, не помню. Был ещё замученный друзьями паренёк и какой-то дегенерат, ежедневно травивший мать какой-то настойкой из-за наследуемой квартиры. Понятия не имею, для чего всё это рассказывалось, Человек Дождя (пришлось окрестить так, он ведь так и не соизволил представиться) не выглядел тем, кто испытывает тягу заручиться уверенностью, выплёскивая на слушателя тонны ненужной информации, не слишком походило это на попытку избавиться от застарелого комплекса, произвести впечатление или убедить в чём-либо. Повествование всегда велось размеренно, текло, как прохладные струи по узким канавам, создавая ощущение лёгкой отрешённости и унося осадок рутины, налипшей за день. Полагаю, всё это нужно ему самому, быть может, он так и жил среди людей, то наблюдая, то вмешиваясь. Стиль, суть, поведение – всё это он сам, Человек Дождя, невидимый странник, иллюзия, рождённая больной фантазией на голодный желудок. Вот. Именно поэтому беспокоит его молчание – он всегда треплется, размахивает длинными руками, изредка посасывая мизинец левой руки. Да, многое изменилось с нашей последней встречи, оставшейся в прошлой жизни – взмах бледной немощной руки и вперёд, в будущее, как можно дальше от Тан-де-лех. Смерть старой сумасшедшей (а, может, это по наследству передаётся?) тётки, небольшой замок, брезгливый Леопольд, воротящий нос от вчерашней плебейки… и долгожданная тишина. Я и не подозревала, как сильно устала от людей, этих вечно гадящих паразитов, которые при любой возможности затеют склоку и перегрызут друг другу глотки. Возможно, в этом повинны дегенераты-соседи, но тем не менее. По одиночке ещё куда ни шло – дворецкий, рыжая горничная Марта с полными веснушчатыми руками, которая приходит по четвергам, и я. Та ещё компания. Хуже всего, конечно, наедине с собой, поэтому пришлось разнообразить унылое существование ежевечерними прогулками от старого кладбища до замка, а поутру кормить уток в пруду. Они даже чем-то забавляли мой нездоровый рассудок, ведя за собой цепочку выводка по блещущей глади или ныряя за крошками. Правда, неделю назад птицы улетели, оставив меня наедине со склепами и вязами вдоль старой дороги. Но я не в обиде: предстоящая зима сулит многообещающие экскурсии на чердак, заваленный хламом, в подвал, где раньше хранились винные бочки, а сейчас сплошь какая-то рухлядь, которую Леопольд отказывается выбрасывать наотрез. Позади Тан-де-лех, впереди гулкая тишина длинных галерей, беззаботные вечера в небольшой библиотеке и долгое молчание у камина. Молчание. Молчание… почему же он молчит? Это, в конце концов, беспокоит. За окном совсем стемнело, по ковру гостиной поползли чудовищные тени: грифоны, китоврасы, бородатые сфинксы. Близится время зверя, когда человечки должны сопеть под уютными одеялами и спускаться по лестнице в преддверии сна. А те, кто засиживается допоздна, рискуют столкнуться на узкой тропе с Тем, кто пожирает во тьме. И мне очень не хочется быть на их месте. Но у меня рандеву – хо-хоу! – в кои-то веки рандеву, которое невозможно прервать. Слова не сказаны, вопросы не заданы, ответов нет. И я могу только ждать, когда гость будет готов. На столике дремлют две чашки с кофейной гущей. В гортани осела странная горечь – не то коньяк просрочен, не то кофе оказался слишком крепким… Жар ушёл вместе с прогоревшим деревом; сквозняк (Леопольд называет его мистраль), который этого только и ждал, щиплет за икры. Вздохнув, наклоняюсь и бросаю одно за другим четыре полешка в угасающее пламя. Почернелые угли гулко рассыпаются, уступая место новому березняку. Огонь сонно и неохотно принимается за поздний ужин. Раз Человек Дождя ещё не ушёл, значит, ему всё ещё есть, что сказать. Другой вопрос, хочется ли мне это услышать, но выбора-то, собственно, нет. Дремота спадает с каждой секундой, её сменяет смутное напряжение. Разве можно столько молчать и пялиться на чугунную решётку, обожжённую пламенем? И зачем было бросать макинтош на те рога? Он теперь топорщится, будто удавленник… или утопленник… только этого не хватало. Предчувствие чего-то нежданно нехорошего заставляет плотнее укутаться в твидовый жакет. Холод… Ах! Дзянн-дзянн-дзянн! – часы на полке отбивают полночь. Откинувшись в кресле, пытаюсь утихомирить разбушевавшееся сердце. Пульс рвётся во всём теле, как птица в клетке – суматошно, с надрывом. И в этот момент Человек Дождя поворачивается и глухо провозглашает: – Полночь. Мне не нравится. Мне всё это совсем не нравится. Зачем эти дешёвые спецэффекты? Мокрая снежная буря (нужно чем-то подпереть рамы, если ветер не стихнет, завтра можно не досчитаться стёкол), тягостное молчание, двенадцать ночи… Нет, неет, в том-то всё и дело, что ни разу не спецэффекты, он ведь никогда не стремился произвести впечатление, так? Значит, всё взаправду… Поневоле начинаю жалеть об отсутствии телефона, как стационарного так и мобильного. Хотя… какого чёрта? Отшельничать, так уж до конца. – От чего умерла твоя тётка? Вопрос ставит меня в тупик. Никогда не имела счастья лицезреть вживую предыдущую хозяйку замка – Аделаиду Шантрёз, урождённую Лебедь. Её портрет меня сильно удивил. Я ожидала увидеть засохшую снобку с седым венчиком вокруг высокого лба и губами, брезгливо пожатыми точь-в-точь, как у Леопольда, однако с тёмного холста устало смотрела побеждённая жизнью старуха с безумными глазами, отдающими мятной зеленью. Родство-то – седьмая вода на киселе, но эти сутулые плечи, горькая складка у маленького рта и больная тоска во взгляде – я словно бы увидела своё состарившееся отражение. В вишнёвой шкатулке, насквозь пропахшей настойкой валерианы, остались только флакон выдохшихся «Флёрдонранж», пара тяжёлых изумрудных колье да стопка мятой бумаги, исписанной непонятными значками. Да что за… – В свидетельстве было написано инфаркт. Внезапная остановка сердца… – Читала его? – Леопольд сказал. Человек Дождя замолчал. Горло саднит всё сильнее. Вот же дрянь… что такое?.. Не выдерживаю, кашель рвёт лёгкие в клочья. В груди адская боль. Мои пальцы! Я их не чувствую… – Кккофе… жжёт… чшто было в ккофе? Гость неторопливо поворачивает узкое лицо. Серые глаза замутнены желтовато-коричневой отравой, она плещется узкими разводами. Что ему сделается – он не человек, а вот мне-то худо. Он что-то говорит, но я не слышу. В ушах грохочет горный обвал – огро-ро-ро-ро! – камни скачут друг по другу, перекатываются, ссыпаясь в прах. Гостиная согнулась, заворачиваясь в тугую спираль, выгибая меня под невиданным углом. Я зады… ха-а-аюсь… воздуха не хвата… хххх… ммм… мм… Последнее, что удаётся увидеть – красная точка в узкой квадратной оправе. Как лазерный прицел, как глаз циклопа, не обещающий ничего хорошего… И едва слышное журчание напоследок: – Что скрывает дождь?..