Лекарство

— Кто там? — устало интересуется она, поправляя непослушную челку. — Я. — раздается с той стороны двери, и она открывает незамедлительно. — Привет. — Костя не удосуживается ни только дождаться разрешения пройти в квартиру, но и даже ответного приветствия. Он лишь властно, не говоря ни слова больше, вжимает девушку в стену и собственнически целует ее в губы. А Тане деваться некуда, да и не хочется особо. Просто, когда его руки скользят по телу, грубо немного, но так чертовски желанно, когда одежда в сторону летит куда-то, когда волосы, старательно заплетеные в объемные косы, рассыпаются по плечам, потому что Косте так больше нравится, когда мелочевка, лежащая на тумбочке прихожей, со звоном падает на пол, потому что до комнаты добраться сил не хватит, Третьякова даже не хочет думать о том, что она всего лишь лекарство. У Кости масса проблем, нездоровый цинизм и почти обезумевший взгляд. Еще немного и Костя свихнется, точно. Чтобы не наступило это самое «немного» нужна Таня. Успокоительное и антидепрессант, действующее, кстати говоря, безотказно. И сегодня, как и всегда, Тане кажется, что она слетит с шарниров гораздо раньше него. И сегодня Третьякова рвано дышит, трепетно прижимаясь к крепкому торсу хирурга, думая о том, что рано или поздно сойдет с ума от этого гребаного скрипа несчастной тумбочки, вновь использованной не по назначению. И на самом пике блаженства, когда Тане кажется, что внутри нее взрываются фугасы, она вновь выдыхает его имя, вызывая у него же смутную улыбку. И когда Лазарев, отшатнувшись от нее, сползает по стенке, попутно пытаясь закурить, Тане кажется, что усталость уже витает в воздухе и становится осязаемой. — Кофе хочешь? — интересуется Третьякова, и, наскоро накинув халат, осторожно касается его плеча. — Костя, кофе… — Хочу. — он прерывает ее на полуслове и, поднявшись на ноги, идет на кухню первым. — Расскажешь? — тихонько спрашивает Таня, взволнованно глядя на неспешно пьющего кофе коллегу и ей вдруг, вновь хочется выть на луну, так кстати зависшую в середине черного небосвода прямо напротив ее окна. И он рассказывает. Долго и подробно. О приснившемся вчера покойном отце, о тяжелой смене без минуты отдыха, об очередных передрягах, в которые впутался Салам, и из которых Костя его вытаскивал, о пациентке-стерве с пафосным именем Марго, задолбавшей своими беспочвенными претензиями по поводу операции, впрочем, Третьякова полагает, что вряд ли эта фурия обиделась на качество лечения, скорее всего, просто попала в бесконечный калейдоскоп девушек Константина Германовича. И Таня, внимательно слушая и участливо что-то советуя, впервые к концу разговора срывается. Впервые за долгое время просит о чем-то — Костя, останься до завтра, пожалуйста. Лазарев смотрит на девушку как на душевнобольную, именно ее напоминает Третьякова сейчас — растрепанная, обессиленно сжавшая полу халата. Пальцы почти немеют, но это ерунда по сравнению с тем, что происходит внутри. И почему-то сегодня вопреки обыкновению хочется уже не кричать, а плакать. — Хорошо. — он невесомо кладет руку ей на плечо, и Таня склоняет голову, как котенок, требующий ласки. И Костю впервые накрывает волной безотчетной нежности и теплоты к ней, так преданно и старательно излечающей все его душевные раны. Лазарев вдруг, в одно мгновение, осознает — они одинаковые. Уставшие и разбитые. Молодые и почти уже безумные. И в этот момент Костя жизнь отдать готов, лишь бы успокоить ее, не дать волю застывшим на ее глазах слезам. — Ну ты чего, солнце… — хирург теряется от собственного обращения к ней всего на пару секунд, потом улыбается и прижимает ее к себе, впервые делая это с искренне, собирая по кусочкам не только себя, но и ее. — Костя… — только и выдыхает Таня, понимая, что с сегодняшнего дня все будет по другому. И сегодня они оба засыпают с непривычным спокойствием и умиротворением, в объятьях друг друга, четко осознавая — дальнейшая жизнь пройдет только рука об руку. Жизнь ломает и душит их лишь по отдельности. Вместе они лекарство друг друга. Вместе они и есть жизнь.