Clara's Lotus

***

      Всё, что чувствовал Чангюн — приглушённая боль, раздающаяся по всему телу и ощущаемая везде, начиная от анального отверстия и заканчивая кончиками его пальцев и, вдобавок к этому дикая усталость. Клиент, сжимающий с предельной силой его бедра, уже и так покрытые синяками, благодаря предыдущим клиентам, которые, по большей части, являлись такими же отвратительными людьми, как и он, нещадно вдалбливался в хрупкое тело юноши, не отдавая отчёт себе и своему разуму, не щадя его в принципе и не жалея вообще. Но, в какой-то степени, это было даже… монотонно, по мнению Чангюна, хотя этому уроду, вероятно, казалось иначе. Им упирался руками, согнутыми в локтях, в изголовье старого изношенного кожаного дивана, цвета темного ликёра, скрипящего при каждом толчке и будто пропитанного аурой страсти и похоти, порока и, главное, секса. Клиент, даже не заплативший за время Чангюна приличную сумму денег, вёл себя с ним будто тот ему чего-то должен, и он пришёл забрать своё, и ведь именно такие клиенты раздражали Има больше всего: ведущие себя грубо, не думающие о других людях и ищущие лишь хоть какого-то наслаждения в своем маленьком материальном мире — и при этом чаще всего именно такие люди были жадными свиньями, как и в этот раз. Чангюн встречал таких людей каждую ночь и, можно было подумать, он даже привык к такому и это не вызвало в нем никаких эмоций и чувств. И в какой-то мере это даже было правдой — ему реально было почти всё равно. Почти. И, даже так, обычно он всё-таки что-то чувствовал — раздражение. Но это раздражение было лишь каплей в океане чувств Чангюна на данный момент, если два главных его составляющих — усталость и некое безумие — можно назвать чувствами. Он опустил голову, прислоняясь лбом к старой обивке, и, закрыв глаза ментально перенёсся в 'другое' место, в бездонную пропасть раздумий… «Когда-нибудь это закончится… держись… ты не слабый, не слабый… ты выберешься из этой дыры… я верю… " Стоило ему уйти в себя, эти слова, эти мысли адским потопом заполняли его разум. С самого раннего детства он привык повторять эти строки про себя, снова и снова, надеясь, что, в конце концов, он сам поверит в них, что 'это' вообще возможно, и теперь они стали почти всем, о чём он вообще мог думать. На сколько он помнил, он почти всю жизнь был один. Его родители, если их вообще можно так называть, не были женаты, т.е. это достаточно банальная ситуация — у них был недолгий роман, который скорее лучше назвать отношениями, движимыми лишь чисто животными инстинктами, вечный секс и, в один момент, она забеременела. Конечно же, как всегда бывает в таких случаях, узнав об этом, его 'отец' бросил его мать, и оставшись совершенно одна, ведь родителей, друзей и даже более-менее близких знакомых у неё в принципе не было, она обратилась к единственному, что могло бы помочь ей отвлечься от этой ужасной реальности — дешёвому алкоголю и наркотикам. На аборт у неё денег, конечно же не нашлось, и вот Им живёт теперь своей никчёмной, несчастной жизнью, которую вряд-ли даже можно назвать таковой, уже девятнадцатый год. После его рождения, его мать, чтобы хоть как-то прожить и прокормиться, стала искать любую работу — мытьё посуды, уборка и, в конце концов, проституция, ведь другого выбора у неё просто не осталось, тем более после беременности, и из-за проблем с употреблением, она стала терять зрение и, вследствие, не могла выполнять другую работу. К счастью, благодаря тому, что она была ещё более менее красива и молода, её почти сразу приняли в бордель, в которой она и работала в течение следующих нескольких лет. Чангюна она вечно оставляла дома, часто (почти всегда) одного, без еды, из-за чего он рос бледным, болезненным и катастрофически худым ребенком. Ей попросту было всё равно, что с ним случится; для неё он был лишь балластом, ненужной вещью, о чём она и напоминала ему при любой возможности. «Ты был ошибкой, ты ничто, зачем я тебя вообще оставила? Ты мне не нужен, ты никогда и никому не будешь нужен…» и главное: «ты слаб, мне не нужен слабый ребенок…» Каждую неделю у неё был новый ухажёр, который ночевал с ними в их маленькой квартире, за ренту которой она отдавала почти все заработанные за месяц деньги. Квартира была расположена в проблемном, разваливающейся районе, в который любой уважающий себя и ценящий свою жизнь человек ни за что бы не ступил, чтобы не быть ограбленным или убитым; её окна выходили на старую бетонную постройку, кремового оттенка, в прошлом, вероятно, являвшейся жилым домом, но ставшей 'заброшкой', в которой, как было известно всем, находилась главная база по продажи наркотиков в округе, куда и его мать ходила за дозой. Но эта квартира была единственным, что они могли позволить себе, ведь лишних денег у них уж точно не было, если не считать все те деньги, которые его мать сливала на наркотики. Она была однокомнатной студией с маленькой кухней, которой они всё равно не пользовались, скрипящей кроватью и небольшим кожаным диваном, и её 'парни', когда ночевали у них спали с ней на кровати и нередко, после того как закидывались, без устали делали 'это' из-за чего Чангюну нередко приходилось спать на маленькой софе на кухне и накрываться одеялом с головой, дабы не слышать их.

***

      Клиент заметно ускорил темп вхождения, впиваясь ногтями в кожу Чангюна, явно достигая своего предела, жадно глотая воздух и откинувши голову назад. Им приподнялся на локтях и, негромко вздохнув, принялся стонать, чисто для вида, хоть клиент даже не приблизился к его простате и скорее не замечал его жалкие попытки насладиться всем этим. И, верно, как и думал Им, через секунду, сам противно застонав, он кончил. Пару секунд он не выходил, будто издеваясь над Имом и заставляя того почувствовать растекающуюся теплоту внутри, и вообще не двигался, тяжело дыша, из-за чего Чангюну самому пришлось выпутываться из его противных объятий. Его поясница ныла и каждый шаг давался с трудом, но он, как было принято в «Лотосе» — его бордели, встал у двери, покорно склонив голову, и принялся ждать когда клиент соберётся и покинет комнату. Но тот, по видимости, никуда не спешил. Медленными движениями он стянул презерватив, наполовину наполненный белой жидкостью, затем, будто испытывая терпение Има, собрал свою одежду: темные брюки, рубашку, галстук и офф-брендовый дешёвый ремень, нижнее белье, и принялся неспеша одеваться. Ухмыльнувшись он швырнул кондом к ногам Има и наклонившись к чужому уху неприятно протянул: — Запомни меня, малыш мой, — шепотом произнес он, — моё имя — Ли Чжухон… Чангюн молчал. — Я обещаю тебе, что ещё вернусь… Клиент вышел, а Им продолжал с притворным интересом рассматривать вытекающее на ковёр содержимое презерватива. Через пару минут после ухода клиента, в комнату зашёл его менеджер и, по совместительству лучший друг, — Кихён. — Тебе пора идти, Гюн-а. И, неожиданно для самого себя, несмотря на то, что всё это было его досадной каждодневной реальностью, стоя там, в этот момент перед Ю, из его глаз хлынули обжигающие, будто пламя, слёзы, он часто заморгал и его ритм дыхания сбился. Пару минут он так стоял, тяжело, горько, но на удивление тихо рыдая, роняя слёзы на ворсинчатый ковёр. Затем он засмеялся. ~Я пытаюсь справиться с обрушившимся небом, я никак не слабак, но тут такие перестрелки…~ Следом из его уст раздался лёгкий смех, настоль пронизанный унынием и грустью, что Кихён содрогнулся. — Перестрелки? Чангюн задумался, поднимая взгляд на своего друга… Резко выдохнув, он вытер лицо и, грубо отворив дверь, быстрым шагом, переходящим в бег, направился по направлению к раздевалке, прикрывая ладонями лицо и не смотря ни на кого, игнорируя зовущего его Кихёна. В раздевалке было пусто, тихо и в какой-то степени даже умиротворённо, из-за чего Им облегчённо вздохнул, но тут же принялся в спешке собирать свои немногочисленные пожитки в небольшую потрёпанную спортивную сумку с ненастоящей эмблемой какого-то престижного бренда. Неожиданно, его косметичка — самое дорогое, чем он обладал в этом момент — упала и, встретившись с холодным кафелем её корпус треснул, а пудры и бронзер рассыпались по полу. В этот момент будто рассыпался и сам Чангюн. Схватив сумку, он выбежал из раздевалки роняя на пол вешалку, стоявшую у выхода. Он не видел куда направлялся; тяжёлые слёзы, собирающиеся в уголках его глаз, слепили его, но наконец, он достиг двери черного хода и раскрыв её выбежал на улицу. Он бежал, бежал, сам не зная куда… Клиенты будут возвращаться, день за днём, неделю за неделей, но Чангюн в бордель не вернётся никогда.