Правая рука

Тишину, разившую в огромном помещении на протяжении долгих дней, временами обрывает эхо звуков отвертки, винтов и паяльника. Кровавого цвета пластина снимается с протеза, открывая вид на оголенные, позабывшие уже о работе провода. Аккуратно Ларссон прикасается к жгутам, вытягивая их за приделы механичной конструкции, мысленно не забывая покрыть временные обстоятельства грубым матом. Угораздило же ему… сраный протез. «Связки» в предплечье были порваны. По крайней мере, проблема, которую стоит справить, была найдена. Уши терпят неприятный скрип, или же лязг, издаваемый неповоротливыми шурупами. Следующая пластина тоже снимается и кладется в сторону. Отвертка приподнимает провода, проверяя их сохранность. Дальше все идет более гладко, повреждения вовсе малозначительны. Значит только предплечье… Неудобно. Одной рукой дело шло, мягко говоря, не очень. Отсутствие второй верхней конечности вызывало дискомфорт и нервы, ведь, когда за место ожидаемых действий в виде, например, подхвата какого-то жгута, ты терпишь сугубое ничего, то это просто… выводит, если уже не говорить, что сводит с ума. Со стороны ситуация даже забавна: лидер красной армии психует, пытаясь схватить отсутствующей рукой отвертку, или ключ, в конечном итоге покрывая все матами, когда вспоминает, что та самая правая рука сейчас лежит перед ним на столе. Чертов Риджуэлл, как же ему дорого… но в прошлом. В очередной раз проведя ладонью по лицу, сероглазый смахивает появившейся на лбу пот. И скажи ему попросить помощи, чего стоит-то? Вполне будет обоснованным, ведь дело шло… ну, не шло ни в какое русло. Медленно, нервно, да и все предметы постоянно намеревались упасть в вольное падение. А покончить с протезом надо было в ближайшее время. И он это понимал. Прекрасно. Но. Неужели вы действительно думаете, что наш лидер предъявит слабину на чистом блюдечке и попросит помощи? Мечтать не вредно, но ведь стоит признать: гордыня этого парня выше любых высот. Попросить помощь — равно моральной смерти. Слишком… низко. Да и, кому он вообще может это доверить? Пускай, Ларсс и не тряпка, но в таком состоянии всегда трудно удержать равновесие. Сейчас столкнуть норвежца с ног — задача среднего ранга. Все не на столько плохо, как для «подготовительного курса», но и не хорошо, как для «высшего». От части, он беспомощен… И тогда в глаза кидается отбор по доверию. А доверяет рогатый только троим: Поулу, Патрику, и… и Томасу. Да-да, тому самому, который запустил гарпун в его робота, который чуть не убил лидера, который лишил его руки и прежней мордашки. Еще и глаза лишил тоже он. Все, абсолютно, — заслуги Риджа. Долгая история… Воспоминания заставляют с неприязнью хмыкнуть. «Мда, Томас еще тот гондон. — а мысли вновь усмехнуться. Так нелепо и одновременно коварно, со своим определенно двояким смыслом. Ненужные провода аккуратно вытаскиваются и кладутся на стол. Да уж… работенка кропотливая. Но к Поулу и Пату сероглазый все равно не обратится. Он сам соорудил все эти треклятые механизмы, сам он и починит их. Это не обсуждается. И подобное намерение вбилось в черепную коробку отнюдь не потому, что Ларссон скептичен к работе этих солдат. Непутевых он точно не принял бы в свою армию. Поул и Пат быстро справятся с протезом… он в этом уверен. Да и работать будет отлично. Но тут уже постарался сам характер сероглазого, желающий доказать самому себе, что такая задача ему самому посильна. Подумаешь, нет руки, пустяк, да и только. Он вполне справится и сам. Без нервов, без хлопот. Все пойдет гладко и по ровной тропинке. Конечно. А-га. И вот последние слова стоит прочитать с истинной иронией и усмешкой, притом еще и глаза закатить. Вот тогда выражение будет стопроцентно правильным. Ожидаемо — спустя считанные минуты Ларссон в который раз психует из-за неподчинения телекинезу бедного винтика. Недовольные восклицания, жестикуляция, сопровождая всю эту «идиллию» отвертка молниеносно летит в стенку. Ничего необычного. Инструменты в этом помещении учатся летать уже не первый раз. — Ого, а успокоительного нашему лидеру не принести, а? Неожиданный голос заставляет резко дернутся и на автомате потянуться к карманам с намерениями вытащить пистолет. Дуло должно было быть наставленным на нежданного гостя в считанные секунды, но вот незадача, мастерские шорты — не те нафуфрыченные поясами и «техникой» брюки. Потому, просто на инстинктах, которые громко кричали «Атаковать хоть чем-либо!», в источник голоса был кинут тот самый, злосчастный винтик. Виновник же мгновением уворачивается, разрешая железке встретиться со стенкой. — Ты в/ — Риджуэлл, мать твою! — Ларссон не позволяет и слова сказать, перебивая и вскидывая руку. — Вообще охренел, я сколько говорил стучатся?! — Ага, в следующий раз так и сделаю. — лазерные очки четко демонстрируют как пепельноволосый закатывает свои электронные очи. На губах появляется ироничная ухмылка, которая быстро спадает, стоит только пришедшему сдвинуться с места. Видок рогатого, в какой-то степени, мог позабавить. В отличие от Томаса, русоволосый был не в форме, находясь всего лишь в свободной серой футболке и простых бежевых шортах до колен. Волосы же растрепаны и лицо чуть красноватое от злобы. Подобные выскочки черноглазого комментируются лишь немым грубиянством со стороны Торда. Он вздыхает, пытаясь вернуться к работе. — Ты что-то хотел? — не особо и волнуясь о сути, сухо кидает, более не оборачиваясь, пытаясь сосредоточиться на поиске выкинутой куда-то отвертки. — Поговорить хотел. — тон притягивает к себе части серьезности, отдаленно заставляя почувствовать интерес. Мелькает грубость, но пока что лишь отдаленно, от чего она вовсе незаметна. Но интерес сероглазого быстро исчезает, он вполне догадывается, о чем может пойти речь, потому недовольно кривит губы, чуть хмурясь. — Если «поговорить» — это позаебывать, то сразу отвечаю, пошел нафиг из мастерской. — пытаясь отдать манере более безобидный и слабо обиженный вид, Торд параллельно наконец находит отвертку, возвращаясь к столу и становясь спиной к Риджу. — Я занят. — напоследок добавляет, словно оправдывая заявления. Слышится усмешка. — А почему ты занят? Над чем там работаешь? — насмехающийся и наивно выраженный сарказм неприятно колит слух рогатой беспечности. Недавно сложившиеся обстоятельства и подвергли его руку поломке… а виноват в этих обстоятельствах, ну, допустим, возможно был сам Ларссон. — Да пошел ты. — бурча, хмыкает. Лидеру уже хотелось зарядить Тому по лбу шурупами, которые первый держал в руках. Жаль, не получится, очки предупредят о траектории раньше, чем железо столкнется с бошкой этого гада. — Какого черта ты не послушал меня? — тон мгновением же перекочевывает от глупых выскочек к серьезности, заставляя норвежца напрячься. — Если бы мы отступили, не было бы столько проблем, баран. — выделяя последнее слово надменной грубостью, Томас неспешно начинает подходить, сверля русый затылок убийственным взглядом. — Я ведь говорил тебе, что там может быть еще больше людей, но нет же/ — Наговорился? — временно плюнув на тот самый протез, русый отрывается от работы, поворачиваясь к зеленоглазому* лицом, этим же встречаясь с осуждающими и недовольной физиономией. Выкинув как мусор: грубо и бестактно, Торд, подобно Риджуэллу, искажает эмоции. — Отвечай. — переча, предварительно, игнорируя, Ридж подходит чуть ли не вплотную, останавливаясь. Возможно, он очень зол. Возможно… — Ну не знал я, что там их подкрепление. — вспылив, сероглазый более агрессивно смотрит врямо в глаза пепельноволосому, поддаваясь чуть вперед. — Не знал, и потому так просто попер. — озлобленно, но парень игриво вскинул брови, еще более ставя Ларссона в неловкое положение. Поджав губы, серые глаза молча убивают стоявшего подле парня. Чертов Риджуэлл… да что б тебя. Кажется, правый глаз норвежца дернулся. — Да! — спонтанный вскрик удивляет Томаса, что тот даже нечаянно делает шаг назад. — И что? Все обошлось. — недовольно, словно обиженный ребенок, Торд пытается отвести взгляд, притом все равно показывая отголоски пофигизма и той самой планки, которая помогала ему стоять выше остальных. Какого черта он вообще позволяет себя отчитывать? — Многих ранили, а тебя подстрелили и поломали протез. — мгновением чеканит, хмурясь. — Лучше вспомни, из-за кого я его поломал. — в ответ же Ларссон цокает языком, говоря чуть тише, словно шипя. — И это моя благодарность? — высмеивающая ухмылка сама собой появляется на губах. — Я не просил, тупой коммунист. — хмурясь, мгновениями же Томас был одарен взглядом по пять копеек. — То есть, хочешь сказать, я должен был просто оставить тебя? — одна бровь изгибается, но тон, по каким-то причинам, наровит поднять гонор. — Что бы ты там подох? Или чего ты хочешь? — Я хочу сказать, что тебе стоит перестать быть таким тупым. — процедив сквозь губы, закончив высказывание, вскидывает брови, показывая надменность. — Думал бы головой — могли бы многого избежать. — Раз я такой тупой, то какого черта ты все еще моя правая рука? м? Томас, блять, Риджуэлл? — указательный палец с силой жмет по середине чужой грудной клетки. — Создал бы свою армию, к сопротивлению бы перешел. — Пхах, — усмешка просится сама собой. Возможно, она может показаться нервной, но это отнюдь не так. Скорее, она выражает все те же отголоски надменности и чистый пофигизм. — и Эдд меня тут же прикончит. — одна бровь поспешно выгибается. Наблюдая за столь выразительными эмоциями негодования на бледном, норвежском лице, Томасу хотелось иронично перевести все в шутку. Он его вновь доводит. Любит это делать… физиономия Ларссона в таких ситуациях бесценна. Серые глаза мерцают ядовитой ненавистью, брови сведены к переносице, он так «мило» хмурится. А легкий румянец — как вишенка на торте. Всего шаг, Риджуэлл уже ошпаривает дыханием чужую кожу. — Да и, ты же без меня тут помрешь. — наконец на выдохе закончил Ридж, убирая ухмылку и закатывая глаза. Парень ощущает как ворот его рубашки сжимается и начинает тянутся под упором чужой хватки. Ну вот, рогатый «закипел». Ларссон с силой сдавливает ткань в своем кулаке, прожигая взглядом отдающий мутным светом сканер. И вот, русоволосый, словно намереваясь сорваться, открывает рот, в попытке изложить очередную колкую фразу, но его мгновением же затыкают чужие губы. Хватка тут же ослабевает; глаза прикрываются, когда Торд ощущает чужую ладонь на своей левой щеке. Расстояние еле увеличивается, разрывая незамысловатый поцелуй. Благодаря ловкому моменту, он получился длительным и насыщенно-пестрым; кислород был очень противной штукой, а его отсутствие — надоедающим фактом. Оба обрывисто и тяжело выдыхают горячий воздух, ошпаривающий кожу. Лбы соприкасаются, Ридж смотрит в серые глаза, пока его руки уже бродят на уровне чужой талии. — Почему мы тогда так бесимся, а, Томми? — слащавый голос Ларссона проникает своей язвительностью куда-то точно глубже барабанных перепонок. — Тупой коммунист. — тихо бурча себе под нос, эмоции на сканере заметно меняются с привычно хмурых на редкостно туманные, может растерянные. Когда ты начинаешь смотреть сквозь, когда лицо не желает выражать отблески настроения. — Потому что я мог увернутся. — обидчивый тон еле проявляется в голосе, выставляя все с потрохами. Вот оно в чем дело… — Риджи волнуется, как мило. — глупая усмешка, отнюдь даже и не стараясь показать себя язвительной или же насмехающейся, воспринимается в раздражающие штыки. Томас заметно вновь хмуриться, отстраняясь лбом и поджимая губы. — А если бы все получилось не так гладко? — встревоженность кричала сама собой, показывая самые яркие краски. — Они чудом промахнулись. На подобное Торд с охотой закатывает глаза. Упрек за упреком, осуждение его действий, все наяривает и наяривает, кого волнует, он просто… просто сделал это. Просто загородил собою пулю и она попала в протез. Да, может быть это было глупо, да, это было опасно, но черт, сейчас ему нужно было починить руку. Риджуэлл затыкается подобным ему ранее образом. Поначалу, пришлось потерпеть сопротивление и мычание в губы, но после пепельноволосый просто поддался. — Если ты сейчас заткнешься, — отрываясь, еле проговаривается на выдохе. — это будет самое лучшее «спасибо» в моей жизни. — лукавый взгляд, ухмылка, дразня, русоволосый делает шаг назад, «вылезая» из хватки. Работа… думай о работе, Торд. Протез нужно закончить до вечера, а у тебя еще очень много дел. У тебя только одна рука в наличии, ты будешь делать это долго и постоянно бесясь, ты же знаешь это. Прекрасно знаешь. Потому кое-как оборачиваешься, прося не мешать, возвращаешься к протезу, откладывая его на край стола и разворачивая чертежи почти что на весь стол, дабы понять что к чему. Ларссон усердно смотрит на бумагу, глядя словно сквозь нее. Паскудство… Он еще уделит должное внимание прожигающим его спину глазам. Уделит… но потом. Если бы Ридж еще слышал это «потом», так громко кричащее в русой голове. Чужие руки все крепче сжимают его талию, жар разливается по всей грудной клетке, начиная от участка кожи на шее, куда так благополучно уткнулись. По спине проходит холодок, во рту становиться сухо. Все внутри напрягается, смятый стон отдается где-то в гортани, не позволяя губам разомкнуться и выдать его. Торд что есть мочи жмурится, откидывая голову и прикусывая нижнюю губу. Пепельноволосый подонок точно не намерен оставлять его шею и ключицы в покое, покусывая именно те части кожи, которые обагрены заживающими шрамами. Правая рука бывалого гитариста незаметно скользит к столу, накрывая своей чужую ладонь, словно сдавливая. Вторая же прокрадывается под серую футболку, проводя черствыми пальцами по горячей плоти. — Ты довел меня до тряски, придурок. — тихое обиженное бурчание звучит у самого уха, от чего дрожь моментально проходит по линии позвоночника. — Еще раз ты так сделаешь. — тон чуть грубеет, оставаясь не менее обидчивым. Сероглазый, недовольно мыча, сдерживает мысли за зубами, дабы все спонтанно не оборвалось. А его язык на такое способен… Незаметно левая рука Риджуэлла сползает ниже, приходится чутка наклониться, дабы ладонь смогла лечь на внутреннюю часть бедра, лишь от части касаясь костяшками бугорка в шортах. Ногти слабо упираются в ткань, заодно и в кожу, когда хватка чуть сжимается. В подобный момент слух ловит подобие дрожащего шипения. Ларссон готов убить Тома прямо сейчас, за то, что он так медлит. Мысли разрывают изнутри, но приказывать останавливаться уже отнюдь не хочется. Да и не выйдет. В паху с каждой секундой все более нарастает тягота и напряжении. Была бы возможность, собственная рука уже бы распоряжалась в шортах, но нет… когда он пытается вырваться, рогатого с силой сдавливают, удерживая на месте, словно вдавливая ладонь в стол. — Том, — вырывается сквозь губы. Говорить было тяжело, учитывая все ощущения. Рука, черт подери, не просто сжимала одну точку совсем близко к достоинству, она постоянно, по возможности, скользила то вверх, то вниз, сжимая участки кожи. Будоражащие ощущения метнулись по всему нутру, разливаясь тянучкой ненормального ожидания. Ему не дают договорить, обрывая дыхание очередным соприкосновением губ и шеи, только уже с другой стороны. Кожа мнется под напором языка и зубов, глаза постоянно жмурятся, терпя и пытаясь отогнать по дальше отдаленные «блики» эрекции. Если бы черноглазый еще делал это не так напористо, было бы хоть чуть-чуть легче. Ощущение беспомощности казалось просто отвратительным… бездействие терпело одновременно двоякие эмоции. Нельзя было сказать, что ощущаемое сейчас — просто отвратительно, но и смириться с ограничением возможностей так же не просто. Поддаваясь ласке, голова откидывается в сторону, не мешая. Рваный выдох срывается даже и не спрашивая, когда подобное действие резко обрывается, оставляя на коже красноватый отпечаток. — Ты подонок, Риджуэлл. — еле связно, с долей озлобленности, но более похотливо и просяще… вообще, эмоций в вырванных из стона словах было больше, чем вообще позволено описать. А Том бы ответил. Отозвался бы чем-то дурно-выводящим, как обычно. Чем-то напоминающим «Я знаю», или «Разнообразие, Торди?» намекая на его отсутствие. И проговорил бы с таким то ли хрипом, то ли шепотом, издеваясь, дабы потрепать рогатому нервишки… в такой ситуации он вполне мог себе позволить. Ларссон вполне заслуживал, после пережитого-то. Но все и так слишком идеально… Пальцы надменно понимаются по своей дороже выше, отстраняясь от ткани шорт. Они притрагиваются к футболке, приподнимая, и начиная водить по уровне талии, поднимаясь выше. Серая ткань незамедлительно снимается каким-то своим дурным способом, падая на пол. Черноглазый так и не позволяет рогатому повернуться к нему лицом, прижимаясь к чужой спине плотнее, притягивая за бедра. Верхняя часть уха терпит укус, сероглазый тихо мычит сквозь зубы. Хватка Риджуэлла держалась полностью на уровне бедер, потому сероглазый, как только выдалась маленькая возможность, уже еле дотрагивался до железной пуговицы. Правда, она никак не поддавалась. В голове звучал пром негодования, с каждой секундой становилось невыносимее это терпеть. Кусая нижнюю губу, пытаясь не вырвать из рта лишних слов, кое-как накрывает чужую ладонь своей, начиная тянуть ниже. Хватка Тома, конечно же, ослабевает, нагретый левой рукой участок кожи вновь встречается с холодом, а сама ладонь оказывается прямо на пряжке. Железка ловко выскакивает из-под ткани, пропуская конечность, которая тут же берется за пульсирующий орган, вызывая протяжной стон. Пальцы творят непристойную манипуляцию движений, изливая сие в подобии надменных ласк. Ларссон в который раз кусает нижнюю губу, сжимает зубы, шипит, пытаясь приглушить порывы возгласов, которые так старательно издают горловые связки. Движения слишком мягкие, они приносят слишком много ощущений, но никто точно еще не собирается на них отвечать. Риджуэлл жутко медлит. Медлит осознанно, нарочно, словно пытаясь подобным образом не просто как морально, так и физически заставить страдать, но и показать что-то более, нежели просто какие-то прикосновения. Что-то теплое, что может разлиться в груди, показываясь дрожью; терпкое, завораживающее, отнимающее дыхание, когда своеобразно тянешься сквозь плечо к чужой шее, ведешь мокрую дорожку, оставляя красноватое пятно после легкого укуса или засоса. Все действия слишком легки, пускай делается все с напором. Когда чувствуется сопротивление — хватка стает лишь сильнее; когда слышны дурные возгласы — звериное нутро забивает голову. Руки вальяжно находят себе применение, отнюдь не сомневаясь в своей доминантности. Но все равно сейчас он делает это по-другому. Не так… как обычно. Не с тем тупым желанием заткнуть кому-то глотку, лишь бы замолк; не тот случай, когда это делалось лишь бы успокоить дурные нервишки. Не тот случай, когда это делается просто так. Хоть раз бы показать волнение и нежность. Хотя, кто так умеет? Уж точно не Том. Ладонь давно проникла сквозь две линии тканей, прикасаясь уже к самому органу и слабо надавливая у основания, после ведя вверх. Все эмоции волнами разливаются по паху, отдаваясь оттенками ощущений и по животу, и по позвонкам. Сероглазый с силой вдавливает пальцами в край стола. Сейчас он бесконечно рад звуконепроницаемым стенам… Не грубо, но вполне настырно далее пепельноволосый поддается вперед, наваливаясь половиной веса на чужую спину, заставляя Ларссона встретиться лицом и телом с холодным покрытием стола, щипающим страдавшую кожу. Легкое жжение заставляет сжать зубы, мгновением зашипеть и процедить сквозь губы еле внятное ругательство или что-то подобное. Слишком резкий холод на, до воли, чувствительный участок кожи. Движения же рук, словно пытаясь не отставать от заданных ритмов, становятся немного грубее, хотя, лишь от части напористее; левая рука Риджуэлла все продолжала водить по органу, но уже надавливая на плоть, несильно сжимая и оттягивая. Когда ладонь приближается к головке, большой палец нарочно давит на её крайние очертания, поднимаясь вверх и уже предпринимая попытки словно пробраться внутрь. Это немного больно, даже, возможно, неприятно… по идее, должно быть неприятно. Жаль, излишняя эйфория в данной ситуации не позволяла физически ощутить что-то помимо наслаждения и той самой тягучки, которую, дословно, еще можно назвать «откровенным желанием». Это еще такое культурное выражение… С петель сорваться легче чем думается, Торд, будь бы сверху, давно уже покончил с этими чертовыми играми, избавился от лишнего и откровенно втрахал чужое тело в железную поверхность, раздирая этим кое-кому спину. Конечно же для себя такой участи рогатый не желал. Хотя… Оказаться отраханным сейчас почему-то хотелось. Смешной вопрос: почему? Клянчить здесь никто не будет. Нет. Пошло оно. Ну, разве что в какой-то грубой форме. Но Ларссон все равно этого не делает. Слишком жалко в его ситуации. Мало того, что «нагнули» его, так еще и сам-то двинуться не может. Рука способна лишь быть схваченной. Никакого выхода. Риджуэлл херов садист. Мысленно рогатый там благотворит Тома, когда черноглазый прекращает эти пытки, убирая руки с, пускай и просящих внимания, мест, но переходя на ткань шорт и последующего. Когда все закончится, Торд заставит бывшего гитариста страдать. Естественно, когда отойдет от пережитого. Кажется, на бедрах и на уровне тазовых костей останутся синяки от неправильной стойки и железных краев стола. Слишком часто ерзает, слишком часто неосознанно то ударяясь, то вздрагивая, то отшатываясь назад. Ларсс кроет все благим матом, кажется, раз уже двадцатый от ощущений. Пускай и шипя, пускай не особо и слышно, но вот до ушей Томаса это прекрасно доходит. Когда пальцы водят по кожаному кольцу, лезут внутрь резко всей «тройной ордой», реакция всегда и забавна и слишком охеренна для слуха. Эйфория? Эрекция? Нет, слова далеки с теми понятиями, которые ощутимы. Все намного выше, жестче, приятнее. Правда, вес этих приятных ощущений, когда ложится на все то, что внутри или же чуть ниже снаружи, очень, по-своему, мешает. Резко, грубо, возможно, временами делая больно. Черт, кто-то, закройте такой суке, как Торд, рот, сквернословие — его личный грех, за который надо грохнуть. Он так не отплачивает, видимо, от подобного он ловит лишь сущий кайф… вопрос один, что же тогда вообще сможет «нагнуть Ларсса» в переносном смысле? Если черноглазый хотел сделать как-то иначе… все равно не выходит, как не старайся. Все останется неизменно, но кто будет жаловаться на такой вид «перемирия», если оба ловят что-то за выше существующих описаний? Кожа искусана, губы уже болят, руки трясутся, комната отдает эхом непристойные звуки, им вообще поебать на происходящее вокруг. Здесь можно скаламбурить, но стоит ли…? --- — Может хоть сейчас оставишь меня? «Моралей было достаточно». — сероглазый кое-как стоит на ногах, еле удерживая в руке поднятую футболку. Стопы обмякли, пародируя ощущения ваты или горячего пластилина. Голос хотел отдастся грубостью, но именно сейчас голос выражал что-то непонятное, между отвращением и тем самым, чем-то теплым и мягким, так у всех привычно ассоциируемое со словом на «л», но само слово звучит слишком слащаво. Кажется, в нос впервые ударил стоящий запах в комнате. Уборная плачет по Торду, так же как и открытые окна по этой комнате. Все таки как-то надо будет взяться за швабры. — Я же и помочь могу. — Томас же выглядел не так похоже на выжатую тряпку. В свою очередь брюнет выражал лишь ту редкую долю радости, так неуместную его вечно недовольной мине. — О нет, спасибо, мне уже на сегодня хватит твоей левой руки. — возмущенно русый фыркает, закатывая глаза. — А правая? Кажется, Торду хочется ему вмазать.