Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер

— Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер, — говорит мама, опираясь плечом на дверной косяк. Иногда Тайлеру кажется, что эти слова стали его персональной мантрой, звучащей в голове и днем и ночью, а порой озвученной вслух и пробирающей до костей. Он смотрит на старенькую укулеле в своих руках и не замечает момента, когда начинает кивать. Пальцы соскальзывают со струн, и инструмент кажется лишним, ненужным грузом в его руках. Тайлер кивает. — Я верну ее завтра же, — говорит он. — Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер. У него на коленях — тетрадь со стихами, золотой замок, бережно хранящий самые потаенные мысли. Ручка быстро скользит по бумаге, выводя слово за словом, зачеркивая и меняя рифмы, зачеркивая и записывая мгновенно пришедшие откуда-то более удачные слова. Ручка замирает, когда дверь его комнаты распахивается. — Экзамены, Тайлер, — напоминает мама и скрывается в коридоре. Ручка падает на пол, и Тайлер вздрагивает от громкого звука. Он смотрит на часы и тихо ругается, хватаясь за первый попавшийся учебник. Тетрадь со стихами отправляется на самую дальнюю полку. — Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер. Мама не верит своим ушам. Тайлер, ее Тайлер, ее сын, на которого она возлагала такие надежды, заявил ей, что собирается бросить баскетбол и посвятить себя искусству. Откуда-то снова появилась в комнате все та же старенькая укулеле, и тетрадь со стихами заняла почетное место на расчищенной от хлама половине стола. Мама поджимает губы, и Тайлер чувствует, как на смену удовлетворенности и радости приходит неуверенность. Тихая мелодия, которую он наигрывал все это время, обрывается, и Тайлер смотрит на инструмент в своих руках так, будто понятия не имеет, откуда он взялся. — Это бы все равно не привело ни к чему хорошему, Тайлер, — шепчет он, наблюдая, как разгорается костер, освещая задний двор и с любопытством наблюдающие за действиями Джозефа лица соседей. Он не замечает чужого внимания сейчас — ему кажется, что он остался один на один с этими серыми сумерками, с любопытством облизывающими обрывки бумаги яркими язычками пламени и грузом прошлого, притаившимся в траве. Тайлер глубоко вздыхает и берет в руки тетрадь со стихами. Налетевший ветер дергает страницы, словно надеясь спасти приговоренных жителей золотого замка, словно надеясь заставить человека, застывшего перед полыхающим в неуютной полутьме костром, передумать. Тайлер хватает ртом воздух так, будто задыхается, и делает шаг вперед. — Это бы все равно не привело ни к чему хорошему, Тайлер, — повторяет он громче и не узнает своего голоса. Тетрадь падает в огонь, и он ничего не чувствует. Огонь облизывает страницы, Тайлер наблюдает за тем, как стремительно загорается бумага, а потом что-то неожиданно вспыхивает у него в груди, вспыхивает еще ярче зажженного им костра, обжигая и причиняя невыносимую боль. Он чувствует, как крупные капли дождя скользят по его лицу, он плачет и ругается, и пытается закрыть собой костер, боясь, что он потухнет раньше времени. Он лихорадочно хватает с травы укулеле и бросает ее следом за тетрадью. Он смотрит на огонь пустыми глазами, и ему кажется, что перед ним не костер, а могила. Пламя подбирается все ближе и ближе к его сношенным вансам, но Тайлер по-прежнему не двигается, хотя соседи распахивают окна и что-то кричат ему. А потом кто-то хватает его, дергает назад и кричит, кричит, кричит, практически заглушая его бесконечную мысленную мантру. Тайлера бьет крупная дрожь, костер шипит как рассерженный кот, когда дождь начинает хлестать с новой силой, а мама Тайлера по-прежнему ругается и почему-то плачет. Соседи наблюдают за ними сквозь мутные от дождя стекла, и Тайлеру хочется предложить им попкорн. — Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер, — говорит себе Тайлер, а потом смотрит на поджимающего губы Марка и хихикает. — Ты мог бы быть более оригинальным, выбирая желание, — обвиняет его он. — Оригинально исполни мое неоригинальное желание, и все будут счастливы, — отвечает Марк и пожимает плечами. — Давай, Тай, просто сделай какое-нибудь безумство, то, что тебе сейчас хочется больше всего. Мне нужно что-нибудь глупое для моего влога, так что. — Твой влог такой же глупый, как и ты, — снисходительно говорит Тайлер и добавляет: — Мне нужно подумать, ибо в моей голове пока только четкая организованность и полнейшая гармония. Я уже просто не помню, что такое безумство, Марк. — У тебя когда-нибудь была мечта? — раздраженно закатывает глаза тот. — Была, и это не привело ни к чему хорошему, — усмехается Тайлер. — Просто посмотри на меня. — Ни к чему хорошему не привело то, что ты решил за ней не следовать, — отмахивается от его слов Марк. — Не думаю, что спорт был пределом твоих мечтаний, уж не обижайся. Тайлер лишь пожимает плечами. Они идут через парк, и под ногами — целая вселенная из разноцветных листьев. Они идут через парк, и вокруг них веселятся дети, ныряя в огромные кучи золота и игнорируя строгие оклики родителей. А деревья по обеим сторонам аллеи по-прежнему до невозможного яркие, словно вся эта красота на земле — не их ветвей дело. — Только посмотри, какая маленькая гитарка, — вдруг хихикает Марк, пихая его в плечо. Тайлер рассеянно смотрит сначала на него, а потом и на девочку лет тринадцати, бережно держащую обеими руками инструмент. Она неумело, неловко перебирает струны, но широкая счастливая улыбка на лице перекрывает всю эту неумелость. Тайлер сглатывает, потому что в горле неожиданно становится очень сухо. — Это укулеле, — тихо поправляет он Марка, и внутри у него все переворачивается, причиняя тупую боль. — Название такое же забавное, — жмет плечами тот и собирается уже идти дальше, но ноги Тайлера будто прирастают к месту, и Марк в конце концов останавливается и оборачивается, нетерпеливо поглядывая на друга. Тайлер не обращает на него никакого внимания. Его глаза прикованы к играющей девочке, и к ним неожиданно начинают подбираться слезы. Девочка замечает его взгляд и резко обрывает игру, глядя в ответ с опаской и настороженностью. Она прижимает к себе инструмент и явно чувствует себя некомфортно. Тайлер откашливается. — Сейчас, — говорит он Марку. — Сейчас? — Сейчас я попробую выполнить твое желание, — нарочито безразличным голосом поясняет Джозеф и медленно, осторожно направляется к скамейке, на которой устроилась девочка. Та выглядит так, будто собирается убежать. Марк цокает и качает головой. — Отобрать инструмент у ребенка не было моим желанием, Тайлер, — замечает он. Тайлер опускается на корточки рядом со скамейкой и смотрит девочке в лицо. Потом как-то печально улыбается и что-то говорит, взмахивая руками и на мгновение указывая на Марка. Девочка продолжает смотреть на него с подозрением, но еще через пару реплик Джозефа неожиданно улыбается и протягивает ему инструмент. Марк приподнимает бровь. Тайлер отходит от скамейки на пару шагов и оглядывается. Когда-то его самой главной мечтой было собирать огромные залы и делиться с ними своими песнями, заряжать их своими мыслями и эмоциями, чувствовать, что все эти слова с ним не зря, что он может говорить, и его голос может быть услышанным. Когда-то он сжег свою мечту в ярком пламени, и его мысли перестали иметь значение, он больше не пытался слушать себя. Сейчас он стоит посреди осеннего парка с укулеле в руках, почти копией той самой, что он сжег в порыве отчаяния на заднем дворе, его вышвырнули из университета и он понятия не имеет, что ему делать дальше, но привычный вес инструмента в руках действует на сознание неожиданно успокаивающе. Сейчас он стоит посреди осеннего парка, и из зрителей у него только переживающая за судьбу своего инструмента девочка да Марк, в глазах которого загорелись искорки любопытства. Поэтому Тайлер не смотрит на них. Он впервые смотрит внутрь себя. Он сжег тетрадь со стихами несколько лет назад, но он помнит все слова, второпях записанные тогда в неровные строчки. Он помнит все, что стояло за этими словами. Тайлер позволяет коленям подогнуться и падает на спину. Одна из огромных шуршащих куч листьев, заботливо собранных дворником, охотно принимает его в свои разноцветные объятия и Тайлер неожиданно для себя смеется. Его пальцы бережно касаются струн, и ему хочется плакать от того, как правильно это ощущается. Он играет, а потом позволяет собственному голосу увести его прочь от реальности и в то же время привести к ней снова, но заставив взглянуть под другим углом. Он поет про дом из золота, который на самом деле никогда не подарит собственной матери, про то, как решил стать никчемным, потому что его мечты теперь уже точно навсегда погибли и это, возможно, его единственный способ оставаться хоть кем-то кроме несуществующей тени. Он переводит дыхание и поет о том, что каждый пытается быть классным, а на деле все они — просто сломанные люди. Он закрывает глаза и советует несуществующим слушателям ставить маленькие цели, чтобы не сойти с ума, а потом шепчет, что ему хотелось бы быть лучшим сыном и лучшим братом, перед тем как его пальцы отпускают струны и он замирает, чувствуя, как уголки глаз щекочет. Перед тем, как он снова открывает глаза, наверное, успевает умереть несколько вселенных. Тайлер оглядывается и замечает, что девочка смотрит на него с некоторым испугом, и он молча протягивает ей укулеле и благодарит, наблюдая, как она срывается с места. Он ловит на себе несколько осуждающих взглядов родителей и слышит слова предостережения, которые они шепчут своим детям. Он сдерживается и никак на это не реагирует. Он замечает, что Марк разговаривает с парнем в красной бейсболке, и, кажется, совсем не обращает на него, Тайлера, внимания. Тайлер приближается к двоице, собираясь высказать другу все то, что он про него думает, и напомнить, чья это была идея с дурацким желанием, но не успевает открыть рта, потому что слышит: — Этого ненормального зовут Тайлер Джозеф. Парень в бейсболке оборачивается, и Тайлер замечает, что у него нелепые ярко-желтые волосы, по-глупому выглядящие на фоне красного. А еще у него добрые глаза, которыми он смотрит, кажется, в самую душу. Парень хлопает, искренне улыбаясь, и Тайлер закатывает глаза. — Это было круто, чувак, — говорит он. — Я, конечно, не слышал ни одной из этих песен раньше, но я бы точно сходил на концерт группы, которая их исполняет. Тайлер снова закатывает глаза, и его губы расползаются в глупой улыбке. — Я Джош Дан, — желтоволосый протягивает ему руку, и Тайлеру приходится игнорировать понимающую ухмылку друга. — Я по-прежнему не знаю, что это была за группа, но, эм, но я бы хотел пригласить тебя на выступление той, в которой я играю на барабанах. — Ладно, — Тайлер жмет руку и продолжает игнорировать Марка. — Может, я и приду. Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер. — А группа называется Twenty One Pilots, — неожиданно для себя добавляет он, мысленно хихикая и думая, что будь у него действительно группа, он был бы не прочь назвать ее так. — Странно, что ты про них не слышал, они классные ребята. Особенно солист ничего, да. «Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер», — мысленно говорит себе Тайлер, ловя взгляд Джоша. Дан оставил его в подвале, где обычно репетировала его группа, чтобы сходить наверх и забрать доставленную пиццу, а Тайлер не выдержал и пробежался пальцами по клавишам синтезатора, сначала едва слышно, а потом все громче и громче напевая приходящие ему в голову слова. И вот теперь Джош стоит в дверном проходе, сжимая коробку в руках и глядя на него так, что Тайлеру становится неуютно. — Пицца у тебя в руках, Джош, — кашлянув, говорит Джозеф, и Джош наконец-то отмирает. «Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер», — повторяет Тайлер, когда его пальцы, схватившие самый большой кусок пиццы, случайно сталкиваются с пальцами Джоша. Джош улыбается так, что его яркие волосы на мгновение меркнут, и у Тайлера внутри все переворачивается. Он говорит себе, что это от голода, и впивается зубами в пиццу. — Солист у них и правда ничего, — усмехается Джош ему на ухо, и Тайлер вздрагивает, быстро оборачиваясь. Волосы у Дана по-прежнему яркие, только теперь красные, и Тайлер слишком часто глупо улыбается от того, как хорошо они сочетаются с его шапкой. Они только что отыграли свой первый концерт, и публика не хотела отпускать их со сцены, и Тайлер, кажется, готов был заплакать от того, как нестройно, но искренне они пытались подпевать. — Зато барабанщик, я слышал, больше не в группе, — дразнится Тайлер, стягивая с себя шапку и бросая ее на диван. — Наверное, им придется устроить прослушивание. — Нет барабанщика — нет группы. — Это еще почему? — Ты не можешь утверждать, что группа из одного человека — это по-прежнему группа, Тай, — самодовольно объясняет Дан. — Думаю, тебе нужно воспользоваться Википедией и уточнить значение этого слова, раз ты не знаешь. — Думаю, тебе нужно заткнуться, — бурчит Тайлер и хватает со стола бутылку, делая жадный глоток. — Поможешь? — Запросто, Дан, — Тайлер смотрит на остатки воды и без предупреждения выплескивает в лицо барабанщика. Тот растерянно приоткрывает рот. — Смотри-ка, получилось! — как ребенок радуется Тайлер, бросая пустую бутылку на пол. — Так что насчет… Он потрясенно распахивает глаза и отступает, но Джош быстрее, ведь его подгоняет праведный гнев на Тайлера Роберта Джозефа. — Ты такой неловкий, Тайлер, — бормочет он, а потом без предупреждения кусает его за нижнюю губу и отстраняется. Тайлер нервно сглатывает и смотрит в пол. — Упс? — предполагает Джош. Это не приведет ни к чему хорошему, Тайлер. — Это уже привело к самому лучшему, — бормочет Тайлер, немного морщась, когда знакомые слова снова вспыхивают в его сознании. — Что ты… — начинает Джош, но Тайлер опять затыкает его, на этот раз более приятным способом. Губы Джоша немного обветренные и сладкие, и Тайлер мгновенно кусает его в отместку, мысленно злобно хихикая. Дан почему-то не возражает. Тайлер отстраняется и дергает его за яркую прядь, в очередной раз глупо улыбаясь. — Я слышал, барабанщик снова в группе, — мимоходом замечает Джош, и Тайлер снова воздевает глаза к потолку. — Только потому, что группа из одного человека не может называть себя группой, — снисходительно говорит он. — Конечно, только поэтому, — кивает Дан. — А еще потому, что у солиста нет времени на все эти прослушивания. Ну, как я слышал. — И чем же он занят? — заинтересованно спрашивает Джош. — Кем, — коротко поправляет его Тайлер и снова подается вперед. Голос в его голове затыкается навсегда.