Маяк

Йомо приходит без предупреждения и приветствия — просто появляется на пороге его студии холодным осенним днём, окидывает небрежным взглядом висящие на стене несколько готовых масок и одну ещё в работе. Ута бы даже предположил абсурдное — что он пришёл подраться — если бы не спокойное выражение лица, именно спокойное, а не холодно-отстранённое. Молчание затягивается, и Ута уже собирается нарушить его, когда Йомо наконец «отмирает». — Не хочешь на пару дней убраться из города? Уте, по большому счёту, всё равно. В последнее время не происходит ничего, ни хорошего, ни плохого, словно первые холода вогнали Токио в спячку. Куда бы Йомо не хотел его отвезти, на то должна быть причина, и узнать её, что уж там, интересно. Яростная битва как будто вернула их в молодость, вывернула наизнанку, обнажила до кости, но вернуть прошлое — задача неподъёмная, и ставшие привычными за годы защитные покровы вновь отросли быстро, слишком быстро, вставая между ними и делая разговоры отрывистыми и неловкими. Впрочем, долгие беседы им никогда не удавались — гнев проще выплеснуть в драке, а привязанность… С ней сложнее, но всё же решимо — прикрыть спину другого, поделиться важной информацией, подарить новую маску. Они справлялись. Ута без лишних колебаний и вопросов встаёт, бережно убирает инструменты в ящик стола и идёт на улицу, к припаркованной машине Йомо, останавливаясь, только чтобы запереть дверь. Едва ли его кто-то хватится, да и не впервые Уте пропадать на пару дней, пусть сегодня и по несколько иной причине, чем обычно. Йомо смотрит не на него, только на дорогу, лавируя в плотном потоке машин и объезжая немногочисленные — час пик уже позади — пробки. — Куда мы едем? — лениво интересуется Ута уже на выезде из города. Йомо пожимает плечами, только уголки губ едва заметно приподнимаются. Ладно, интрига так интрига. Ута несколько минут посвящает внимательному изучению дорожных указателей и наконец недоверчиво приподнимает бровь. — Камогава? Побережье? — Когда ты последний раз был у океана? — голос Йомо хрипловатый, наверное, из-за долгого молчания. Ута ненадолго задумывается. — Никогда. — Вот именно. — Твоя романтическая натура взыграла, ворон-кун? Йомо даже не огрызается на это старое прозвище. Улыбается чуть шире, не отводя глаз от стрелой уходящей вдаль полосы шоссе. — Ну уж точно не желание утопиться. Это и так понятно: Ута не всегда понимает, что в голове у Йомо, но сейчас очевиднее некуда, что он в жизни прочно стоит на своём, немалым трудом найденном месте. Стряхнул с себя безбашенную и бесцельную юность, бросил якорь, создал вокруг себя штиль. Уте даже сложновато понять, как ему это удалось, Ута до сих пор не выплыл из сокрушительного шторма, и не хочет — вдруг в тихих водах перестанет существовать. Не вынырнуть из-под накрывшей с головой пронизывающим холодом волны — такой исход ему больше подходит. Путь недолгий — часа через полтора они уже на берегу океана. Ута, вылезая из машины, чуть зябко поводит плечами: в лицо бьёт освежающий до дрожи бриз. Йомо тоже поплотнее прижимает к шее воротник пальто и, прищурившись, разглядывает горизонт. Его сегодня увидеть непросто. И небо, и вода одинакового усыпляющего серого цвета — не высмотришь, где заканчивается одно и начинается другое. Ута, поколебавшись, всё же садится на песок, тоже сероватый и холодный, и на секунду воображает, что он здесь один и вокруг на многие километры ни души. После Токио здесь оглушительно тихо: слышен только мерный плеск волн и его собственное дыхание. Спокойно, но спокойствие какое-то апатичное: не гармония с окружающим миром, а скорее, отрешённость от него. Ни грусти, ни радости, ни потрясений. Может быть, кто-то скажет — штиль, но Уте больше напоминает омут, что смертельнее любой бури. Йомо почти неслышно опускается рядом с ним. — Зачем мы приехали сюда, Йомо-кун? — Хотел провести немного времени у океана, — его взгляд снова непроницаем. — Одному было бы скучно. Ута позволяет себе немного горькую ухмылку. — Из меня сейчас не очень весёлая компания. — Меня всегда устраивала твоя компания, — отрезает Йомо, и Ута удивлённо косится на него. — Знаешь, побережье чем-то похоже на твою мастерскую. Так же… спокойно. Так спокойно, что сбежать бы куда подальше — а впрочем, Йомо прав. В стенах студии было ничем не лучше, чем здесь, разве что там можно было занять себя работой, а сейчас ничего не спасает от собственного разума. Йомо тем временем поднимается на ноги и идёт куда-то к кустам, жестом призывая следовать за ним. Ута подчиняется с невольным любопытством и не удерживается от смеха, увидев накрытую ветками лодку, лежащую вверх дном. — Ты откуда её притащил? — Одолжил на пару дней у местных рыбаков, — Йомо с непроницаемым выражением лица подмигивает, и Ута не уверен, что это ему не почудилось. — Покатаемся? Вместе они переворачивают лодку, протаскивают несколько метров до кромки воды, разуваются и, зайдя по щиколотку, сталкивают её с песка на мелководье. Вода ледяная, и Ута побыстрее забирается в лодку, отряхивая ноги. Йомо садится на вёсла и, плавно загребая, медленно отчаливает от берега. Океан настолько спокойный, что их почти даже не качает. — Заходил к Тоуке с Кеном? — нарушает тишину Йомо, когда берег позади начинает казаться тонкой полоской. Ута пожимает плечами и качает головой. Йомо уже не в первый раз достаёт его этим вопросом — непонятно, зачем ему это. А Ута и сам не знает, почему не навестит их: всё время что-то останавливает. — Они не держат на тебя зла, ты же знаешь? — Йомо чуть наклоняется вперёд, пытается заглянуть в глаза. Ута не отводит взгляд от водной глади. — Не сомневаюсь. На самом деле он не может привыкнуть, что и бывшие сотрудники CCG, и гули из разных организаций так легко оставили прошлое позади и объединились. Слишком всепрощающе и оттого неправильно. Великодушие победителей — как подачка, заставляющая осознать собственную слабость и зависимость от них. Пострашнее мстительной расправы. Впрочем, к Йомо это не относится: у них друг с другом своя история, и ничто не подытоживает её лучше татуировки, окольцовывающей шею Уты. Ни с тобою, ни без тебя жить не могу — молчаливым криком высеченное признание, единственное, на которое хватило смелости. Йомо тогда, давно, не понял — или сделал вид, что не понял — но у Уты предчувствие, возможно, обманчивое, что после битвы что-то изменится или даже уже изменилось. — Скажи, когда в следующий раз пойдёшь к ним, и я, может быть, присоединюсь. — Договорились, — Йомо, кажется, пытается сдержать улыбку, но у него не получается. Сбросить бы его в воду за эту улыбку и понимание, за то, что он видит Уту насквозь, за незаслуженное тепло в глазах, а лучше — сброситься самому, потому что Йомо знает, ради чего живёт, и лишать его этого тоже несправедливо. Быть клоуном, которого не волнует справедливость и заслуги, а только лишь зрелищное развлечение, куда проще, но их представление окончено — пора вернуться в реальный мир, где нет спасения от удушающей тоски и боли вовсе не физической, и найти силы встретиться с ним лицом к лицу. — Рад, что ты выберешься из своего заточения, — Йомо как будто читает его мысли. Какого чёрта он считает, что его радость имеет для Уты какое-то значение, и какого чёрта это действительно так? С горизонта на них неспешно движется стена тумана, и Йомо перестаёт грести навстречу ей, кладёт вёсла с тихим плеском. Берег едва виден, а если повернуться к нему спиной, то можно представить, будто весь мир исчез, и вокруг только серая пустота воздуха и воды, веющая холодком. И, разумеется, Йомо, сидящий напротив. — Ты меня ужасно раздражаешь, — наполовину искренне вздыхает Ута. — И тем не менее, ты сейчас наедине со мной посреди океана. — Фи, как слащаво звучит. — Но это правда. — Я серьёзно сейчас тебя ударю. — Ну так ударь, — ухмыляется Йомо и даже сбрасывает с плеч пальто. Возможно, стоило бы остыть и подумать, но Ута тоже скидывает стесняющую движения куртку и без раздумий кидается вперёд. От первого удара в скулу Йомо уклоняется, но Ута почти одновременно бьёт и левой рукой в живот. Дыхание Йомо сбивается, но равновесие он не теряет и тут же отвечает — плечо пронзает болью, и Уту отбрасывает в противоположный конец лодки. С недовольным полурыком он вскакивает на ноги и с разбега в пару шагов пытается сбить Йомо с ног, словно тараном, но тот встречает его на полпути, перехватывает запястья и валит на спину, прижимая ко дну лодки, которая ходит под ними ходуном. — Сдаёшься? — ухмыляется Йомо, склоняясь ближе: их лица разделяют всего несколько сантиметров. — Как же, — хрипит Ута и, собрав все силы, скидывает Йомо с себя за борт. В последнюю секунду Йомо успевает вцепиться в его футболку и тащит за собой — Ута ощутимо ударяется боком, а потом с головой накрывает ледяная вода. Грудь моментально сковывает холодом, и Ута всем телом дёргается к поверхности и жадно хватает ртом воздух, едва вынырнув. Рядом всплывает Йомо, чуть дрожа и отплёвываясь от воды. Пару секунд они ошалело смотрят друг на друга, а потом Ута чувствует, что губы неудержимо растягиваются в улыбке, и они начинают хохотать, так сильно, что приходится схватиться за край лодки, чтобы снова не уйти с головой под воду. — Не могу поверить, что ты действительно спровоцировал меня на драку, — качает головой Ута, кое-как забираясь обратно в лодку: мокрая одежда тянет обратно. — Не могу поверить, что ты сбросил меня в воду, — парирует Йомо, всё ещё посмеиваясь. Ута подаёт ему руку и помогает вылезти. Моментально становится холодно даже под слабым ветром, и они, стуча зубами, вдвоём с удвоенной скоростью гребут к берегу. Верхняя одежда, которую они так удачно сняли, осталась сухой, но от пробирающего до костей холода спасает слабо. Туман как будто нарочно следует за ними, и когда они причаливают к берегу, он уже всего метрах в десяти позади. Йомо почти бегом кидается к машине и, покопавшись в салоне, кидает Уте какой-то предмет, который он ловит на чистом инстинкте и который оказывается термосом. Ута посылает ему полный признательности взгляд. — Ты захватил кофе? — Разумеется. Кофе обжигающе горячий, и Ута делает несколько больших глотков, наслаждаясь разливающимся по телу теплом, прежде чем замечает ещё и его божественный — иначе не скажешь — вкус. — Ты сам варил? — У меня всё-таки за плечами «Антейку», — довольно усмехается Йомо, но его глаза на миг грустнеют. В десятке метров от них кострище, наверное, оставшееся с лета после каких-то туристов, и Йомо, отпив немного из своего термоса, ставит его на капот и начинает подбирать сухие ветки в прибрежных кустах. Чуть поодаль от берега небольшой лесок, и Ута направляется туда, подыскивая валежник покрупнее. День понемногу клонится к вечеру, и на опушке под плотными кронами деревьев уже темно. В разведении костров Ута не смыслит ровным счётом ничего, поэтому молчаливо наблюдает, пока Йомо по ведомой ему одному системе укладывает горку из веток. Закончив, отступает на пару шагов и окидывает конструкцию оценивающим взглядом, прежде чем удовлетворённо кивнуть. Щёлкает зажигалкой, поджигает в нескольких местах сложенные в центре сухие листья, и языки пламени медленно поглощают их и перекидываются на древесину. Через минуту-другую огонь разгорается как следует, и Йомо с Утой подходят поближе, протягивая руки к долгожданному теплу. Туман подступает всё плотнее, висит над водой тяжёлым облаком, и костёр похож на маяк для заблудших путников, но путников кроме них двоих здесь нет, и Ута уверен, что ему пламя не укажет дорогу из мрака — слишком глубоко погряз, и простого ориентира недостаточно, нужно, чтобы нашёлся кто-то отважный настолько, чтобы шагнуть во тьму следом и не увязнуть, а вытащить их обоих на поверхность. Одежда, понятное дело, не может высохнуть за такое короткое время, но всё равно становится значительно теплее, и Ута перестаёт мелко дрожать. Йомо снова протягивает ему термос и они, полушутливо чокнувшись, отпивают по большому глотку кофе. Несмотря на то, что мир вокруг всё сильнее заволакивает туман, Ута вдруг словно стряхивает с себя оцепенение, замечая бесчисленные детали, которых как будто и не было, когда они приехали. Шорох океана совсем не однообразен: если прислушаться как следует, то можно даже отличить, когда волна плавно набегает на песок, а когда разбивается, сталкиваясь с камнем. Кусты перешёптываются под усиливающимся ветром, деревья на опушке натужно скрипят, а где-то совсем вдалеке кричит ночная птица. Ута вслушивается, вдыхает прохладный, с запахом соли, воздух, смакует на языке горьковатое послевкусие кофе и наконец понимает, как Йомо может нравиться это место. Оно не изолировано от мира — оно его часть, просто трудная для восприятия, особенно после бешеного пульса мегаполиса. От кофе и перепадов температур сердце бьётся чаще, и Ута, сосредоточившись на его ритме, вдруг впервые за долгое время чувствует себя живым не посреди смертей и разрушений. Йомо косится на него с едва заметной улыбкой, и Ута поспешно делает непроницаемое выражение лица, но, кажется, получается плохо. Если после битвы с него слетела реальная маска, то здесь, в обнажающей мысли тишине, становится невозможным прятаться даже за внутренней, приросшей к телу за эти годы, подобно непробиваемой броне. Ута устало вздыхает, садясь на песок, но почему-то улыбается. Йомо продолжает якобы исподтишка сверлить его взглядом, и Ута кидается в него крышкой от термоса, которую тот успешно ловит, ухмыляясь. — Спасибо, ворон-кун, — бормочет Ута, обращаясь скорее к трещащему в костре хворосту. Даже не видя, знает, что Йомо кивает в ответ, а подняв голову, ловит на миг потеплевший взгляд. Прямо в кофе падает капля, и Ута поднимает глаза к небу. Даже за туманом легко различимо почерневшее, и не только от времени суток, небо. Вторая и третья капли падают ему на лицо. Йомо дёргается и поспешно закрывает шею воротником. — Чёрт, — как-то обречённо говорит он, и Ута не сдерживает смеха. — Наверное, наша судьба сегодня — мокнуть. — Только не снова, — фыркает Йомо и решительным шагом направляется к машине. Ута секунду не двигается с места, глядя ему вслед, и в голове всплывает глупая, неоправданная ассоциация: как много лет назад он так же смотрел в спину Йомо с застрявшими в горле словами, которые смогли бы — а может, и не смогли бы — остановить его. Совершенно глупо: на этот раз Йомо ведь не покидает его, но тело само решает, что всё равно не хочет бездействовать, и Ута резко вскакивает на ноги и в несколько шагов догоняет, хватает за руку, разворачивает к себе. Йомо недоумевающе хмурится, а Ута притягивает его чуть ближе за отвороты плаща и целует — резко, жадно, с напором, не замечая холодных капель, уже вовсю осыпающих руки и лицо. Йомо обжигает удивлённым вздохом, но на поцелуй отвечает, одной рукой крепко, по-собственнически прижимая к себе. Губы Йомо на вкус как солёная прохлада океана и горькое тепло кофе, и Ута не может оторваться от них, как измученный жаждой от воды, как заядлый курильщик от сигареты, как… Как человек, время у которого на исходе и который потому отчаянно спешит почувствовать, пропустить через себя как можно больше. Ута не верит, что между ними что-то в корне переломится, что их связь станет больше вечного «ни с тобою, ни без тебя», но в эту секунду «без тебя» гораздо невыносимее, и такой секунде он отдаёт себя полностью — на случай, если другого шанса не будет. Йомо медленно разрывает поцелуй, смотрит Уте прямо в глаза, и Ута задыхается, едва сдерживаясь, чтобы не потянуться следом за ускользающим сквозь пальцы моментом. Надо же было тогда, в машине, насмешливо ляпнуть про романтику — сейчас не смешно вовсе. Рука Йомо мягко пробегает по волосам Уты, стряхивая капли воды, и от лёгкого касания едва не пробивает дрожь. Йомо берёт Уту за руку и тянет в машину — Ута запоздало понимает, что они снова мокрые до нитки. В салоне промозгло, но Йомо включает обогреватель, и воздух сразу начинает понемногу теплеть. Дождь барабанит по крыше сильнее с каждой секундой. — Я давно знал, — голос Йомо хриплый и самую малость неуверенный. — Ну, догадывался. — О чём? — Ута избегает его взгляда и прячет настойчиво пытающуюся пробиться сквозь показное равнодушие улыбку. — Что ты меня любишь, — пожимает он плечами так обыденно и спокойно, что Ута чуть не начинает злиться снова. Сердце колотится, отдаваясь стуком в ушах. — Я не люблю тебя, — не слишком твёрдо возражает он. — Нет? — приподнимает бровь Йомо, снова невесомо касаясь его пальцев. — Нет, — качает головой Ута и всем телом содрогается и подаётся вперёд, когда Йомо накрывает его губы своими. Это не любовь — это чистое сумасшествие, но не разрушающее безумие жизни Клоунов, а родное сумасшествие, в котором хочется остаться навсегда. Утром, холодным и сырым, они возвращаются на неоновые улицы Токио, но Уте всё мерещится плеск волн и бьющий в лицо холодный ветер, и выходить из машины, остановившейся у его студии, не хочется, словно это рассеет мираж. Словно Йомо тоже пропадёт, растает призраком, как прошлая ночь с первыми лучами рассвета. — Зайдёшь ко мне? — берег океана безнадёжно просыпается сквозь пальцы, но Ута до последнего будет надеяться оставить у себя хоть песчинку. Они встречаются взглядами, и Ута едва не жалеет об этом малодушном вопросе, но Йомо кивает и выходит вместе с ним из машины. Когда Ута переступает порог, волны и берег действительно исчезают, растворяются, как дым костра, но рядом остаётся маяк, горящий ровным, ведущим за собой светом.