восемь и пять

miss a — touch

      минхо ждёт пиццу сорок минут, а её всё не привозят. он каждую минуту в ожидании смотрит на часы и с ума сходит от голода, так и знал, что нужно было заказать лапшу в двух кварталах от дома и не мучить себя, но уже поздно.       когда в дверь наконец-то звонят, он подрывается с места и почти бегом направляется к ней, а как только её открывает, поникает сразу же, раздражённо цокает языком и, оставляя дверь открытой, уходит в кухню ставить чайник.       чан не виноват, что так происходит каждый раз. это всё его работа, о которой он всегда говорил совсем немного, чтобы якобы не подвергать минхо большей опасности. он вообще не должен был рассказывать, но ему хотелось, чтобы между ними была пропасть поменьше (он сам выкопал яму их отношениям, как только их начал). минхо от крупиц этой информации лучше не стало, потому что чан пропадает через раз и появляется на пороге через неделю, а то и месяц (один раз было полгода) так, как будто ничего не произошло и это не он ни слова не сказал, а просто исчезнул. в первый раз минхо подумал, что его кинули и почти не расстроился, второй раз он готов был уйти, в третий чан пришёл со швами на плече и минхо не разговаривал с ним две недели.       — не держи так долго чайный пакетик, я не хочу пить очень крепкий, в россии это называется "чифирь".       — что это такое вообще? — минхо не знает, как правильно произнести слово, сказанное на русском, и только неодобрительно смотрит на чана. — ты за это время успел посидеть в русской тюрьме? если да, то я даже не удивлён. — он снова отворачивается.       — мог бы сесть, потому что товарищ майор, — он говорит это с диким акцентом и на русском, — чуть не принял меня во время одного из заданий за мелкое воровство и кучу вранья с оправданиями вперемешку. это всё из-за джебома. кстати, не добавляй сахар, с сентября не люблю сладкий чай. напоминает тот, которым меня угощали в отделении.       минхо что-то невнятно хмыкает и продолжает делать вид, что занят заваркой чая, но всё это время просто упирается ладонями в столешницу и смотрит в одну точку. у него все эмоции смешались, он даже не знает, что ему сейчас делать. ему, по правде говоря, хочется задать чану один лишь единственный вопрос, на который за всё время их формальных отношений с периодическими вынужденными разлуками хочется узнать ответ, но чан перебивает поток его мыслей первым.       — и никаких «чан, как дела?», «не ранен ли ты, чан?», «может поцелуешь меня, чан?»… я расстроен, — он показательно хмурится и наигранно обижается, минхо этого не видит (и не хочет), просто знает.       — тебя не было восемь месяцев.       — что?       — тебя не было целых восемь месяцев, чан, — минхо старается произнести это твёрдо, но его голос как будто срывается и его руки начинают дрожать. — это на два месяца и пять дней больше, чем в позапрошлый раз.       — ты что, правда считал?       — каждый день.       минхо не хочет поворачиваться совсем, его мелко трясёт и он еле сдерживается, чтобы не впасть в истерику, которая вместе с бесконечным волнением и тревожностью стала его постоянным другом на протяжении тех месяцев, что чан отсутствовал. минхо надеялся, что тот вернется через месяца три, но после того, как закончился шестой, он вовсе перестал надеяться на что-либо. хёнджин, второй человек, который знает о работе чана (даже чуть-чуть больше), звонил и сам спрашивал, не вернулся ли их дорогой и любимый бан чан со своих командировочных, на что минхо отвечал вполне привычное, но такое горькое по ощущениям на кончике языка: «единственное оправдание его отсутствия — его смерть». эта фраза всегда воспринималась шуткой и сопровождалась глупыми смешками, но минхо всегда боялся такого исхода и ни разу о своих переживаниях вслух не сказал. ему всё ещё страшно, даже когда чан сидит за его спиной и наверняка сверлит его спину взглядом, дожидаясь хоть какой-нибудь фразы.       чан подходит сам и обнимает со спины, кладёт подбородок на плечо. минхо вздрагивает и как будто выпускает шипы, колется, не даёт чану нормально себя обнять, поджимает губы, но в конечном итоге всё равно сдаётся, потому что у него нет выбора, всё равно не выпустят. чан — большая грелка с крепкими руками и большими ладонями, разглаживающими складки на старом свитере. минхо слишком быстро расслабляется и закрывает глаза, ему по-домашнему хорошо. он правда скучал по этому уюту в родных объятиях. (от чана всё ещё пахнет отвратным хьюго босс и каким-то дешевым шампунем, явно из отеля; минхо хочет выкупать его сам, перебирать пальцами вьющиеся мокрые волосы, смыть с него чуждые ему запахи и снова чувствовать, как от чана пахнет кофе и шампунем по акции из хозяйственного под домом.)       минхо откидывает голову на чужое плечо и смотрит в потолок, щеку щекочут отросшие волосы чана.       — насколько ты остаёшься? — спрашивает он и кладёт руки поверх чужих ладоней.       — две недели, — голос у чана тихий, он прижимает минхо ближе к себе и вздыхает.       они оба молчат несколько мгновений, пока за окном каркают вороны и, кажется, сосед опять не смог развернуться во дворе и врезался в кого-то. нужно закрыть окно, чтобы не слушать его крики.       — ты же понимаешь, что это моя работа? — чан утыкается носом в шею минхо и оставляет короткий поцелуй на его коже.       минхо мимолётно улыбается, пока по телу проходит волна мурашек от внезапно накатившей нежности.       — да, — вздыхает он. — куда ты в этот раз?       — токио.       — а там что?       — не знаю, — чан пожимает плечами. — джебом сказал надо, значит, надо.       — понятно.       они молчат ещё некоторое время. сосед за окном всё ещё недоволен всем подряд, а чай на столешнице, наверное, уже точно превратился в то, что там называл чан.       — возвращайся живым, пожалуйста, — минхо сжимает чужие ладони и старается не заплакать.       доставщик опаздывает уже на час.