Разделить одиночество (Викторианство)

      Остановившись у высоких двойных внутренних дверей с громоздкой каменной вазой в руках, Джон замер и чуть наклонился вперед. До его совершенно не чуткого слуха долетал гневный хрипящий мужской голос: он распалялся о деньгах, необходимости занять нишу в обществе, о наследстве и никчемности любых «детских» мечтаний. Каменная ваза была тяжела, но преступное желание не пропустить ни слова чужого, весьма приватного разговора оказалось сильнее. Чтобы не уронить ношу на ноги или, не дай Бог, на баснословно дорогой мраморный пол, Джон прижал вазу плотнее к себе, и на светлой полосатой рубашке, штопанной коричневой жилетке и серых клетчатых брюках остались грязные следы, в общем-то, не особо выделяющиеся на фоне покрытых пылью коротких черных волос, пепельной щетины и оцарапанных, знатно изношенных ботинок.       По ту сторону двери трость стучала о мрамор все громче, и так скоро, как только это позволял его груз, Джон отошел спиной назад. К моменту, когда правая дверь распахнулась и ударилась о другую, стоящую поблизости вазу, Джон двинулся вперед, словно только-только поднялся на второй этаж дома. Обрюзгший седовласый мужчина в черном фраке по-барски прошел мимо него, не одарив наемного рабочего даже беглым взглядом. «Собственно, ничего необычного. Лучше уж пусть не замечает, чем придирается к внешнему виду и грязи, разносимой по дому…» — как и всегда, рассудил Джон, проходя с вазой за неспешно закрывающуюся дверь.       Взглянув на кресло, стоящее перед высокими окнами, Джон замер, едва не выпустил вазу. Он ожидал, что жертвой главы знатного семейства стал кто-то из рабочих, «собрат по тяжелой доле», — но в бордовом кресле сидел ни кто иной как Тимоти, единственный сын покинувшего комнату представительного аристократа, коим по праву рождения являлся и сам. Мрачные ореховые глаза тонули где-то далеко, за ледяным стеклом и рыжеющей листвой прилегающих к дому необъятных территорий. Лоснящиеся русые волосы аккуратными волнами тянулись к затылку и шее, подчеркивая притягательность бледноватого лица, редко попадающего под яркие солнечные лучи. Уперев левую руку в фигурный подлокотник, молодой человек склонился всем корпусом в его сторону — в такой расслабленной позе Джон не видел его никогда прежде. «Жаль, в ней нет облегчения — одна только сплошная усталость…» Белая сорочка Тимоти и увитый серебряными узорами темно-зеленый жилет не вздымались, как если бы поникший юноша перестал дышать; шейный платок посему выглядел дорогостоящей удавкой. Правая кисть, хрупкая и изящная, покоилась на, наверняка, новых черных брюках, но Джон, как ни старался, видел не столько одежду, сколько красивые линии тела, которое она покрывала.       Тяжело вздохнув, Тимоти смял штанину у колена. Потухший, лишенный императива взгляд опустился с окна на напольные плиты — вылизанные, дорогие, холодные и пустые, как вся его жизнь…       Под внушительным весом каменной вазы руки Джона отнимались. Мышцы молили хотя бы о минутной передышке — совсем скоро их немые просьбы сменятся ультиматумом или даже отказом, так что тратить время впустую было нельзя. Стараясь не потревожить впавшего в тягостные раздумья Тимоти, Джон сделал осторожный шаг. Подошвы его старых ботинок громко присвистнули, соприкоснувшись с гладких камнем, и юноша вздрогнул в кресле. Ореховые радужки сверкнули мягким солнечным лучом. Тимоти откинулся на широкую спинку.       — А, это ты, Джон, — выдохнул он.       — Доброе утро, сэр, — против своего желания, но тем не менее искренне улыбнулся тот.       — Звучишь пристыженно, — донеслось до Джона из кресла. Ваза загрохотала, заняв указанное распорядителем место, и, стерев со лба капли пота, мужчина прошел полпути до дверей. Так он мог вести беседу, если Тимоти она была угодна, и в любую секунду выйти вон по первому же вежливому велению. — Слышал, какой выговор мне устроил отец?..       — Нет, сэр.       — Я видел тень в щели под дверями. — На губах Тимоти играла снисходительная улыбка, но во взгляде не было ни намека на хоть какое-нибудь воодушевление.       — Я слышал голоса, но не суть разговора, сэр.       — А хотел бы услышать? — мягко спросил он, повернув голову к Джону. Второму и четырех довольно широких шагов, разделяющих их, было мало: казалось, даже на таком расстоянии этот молодой человек с глубоким, огорченным ныне взглядом способен видеть Джона насквозь — все темные фантазии, всю узость его кругозора.       — Хотел бы. Если у Вас есть желание поделиться. Сэр.       — «Тимоти».       — Тимоти… — тихо и зажато повторил Джон, делая совсем небольшой шаг в сторону кресла.       Молодой человек вновь отвел взгляд к оконным стеклам, в которые теперь с новой силой царапались осенние ветра. По пасмурному утреннему небу вдали пролетал косяк черных птиц. Для Тимоти они выглядели свободными от лишних условностей, хозяевами собственных жизней; для Джона — трусливо сбегали от истинных стремлений, не способные полностью от них освободиться. «Куда бы они ни летели, невидимая цепь будет тянуть их назад… как и меня…»       — Ты… — издалека начал Тимоти. Ерзая в кресле, он, сам того не зная, притягивал потяжелевший взгляд Джона: тем, как эти длинные стройные ноги касались друг друга, изгибом талии, кратким напряжением в груди и плечах… Его тело было не просто красиво — без исключений, в голове Джона оно порождало единственный, звенящий вопрос, сформулировать который и в мыслях он навряд ли когда-либо посмеет… — …работаешь здесь уже три года?       — Да, сэр. Тимоти… Сэр…       Юноша обернулся с улыбкой, постепенно заразившей и иссушенные прохладой губы мужчины.       — И за эти три года тебе никогда не хотелось… что-нибудь изменить?..       — Извините, я не совсем понимаю, о чем Вы…       — Разве здесь не скучно? — влет перебил его Тимоти, отодвигаясь от спинки кресла. Схватившийся за подлокотники, он был похож на птицу, готовую в любую секунду сорваться с насеста и взмыть ввысь. — На одном и том же месте, из года в год, в окружении одних и тех же домов, деревьев, людей…       Не зная, что и ответить, Джон молча поджал губы. Его тянуло вздернуть плечами, но сделать это не позволяла неуверенность: не будет ли его жест выглядеть грубо; не воспримет ли Тимоти поведение Джона как холодность, непринятие трепетных переживаний?..       — Ну да… — С глубоким, полным томления вздохом Тимоти лег обратно. Ширина спинки кресла давила на него по углам, будто незаметно для всех мебель ожила и отныне силилась зажать его голову в тиски. — Наши жизни, несомненно, разнятся. За тяжелым физическим трудом нет времени думать о настолько ничтожных мелочах…       — Если позволите! — громко вставил Джон, сделав еще один шаг по направлению к креслу. Оба локтя Тимоти переместились на правый подлокотник: и лицом, и телом теперь он был обращен к Джону, впервые за долгое время удивившему его. — Лично я не считаю подобные мысли неважными. И да, разумеется, Вы правы, наши жизни очень отличаются… Однако и у меня есть свои небольшие мечты. Уверен, не такие интересные, как Ваши, но… Я могу понять… — Судя по интонации, Джон собирался добавить что-то еще, но вместо этого выдохнул весь набранный в легкие воздух.       — Можешь понять… безнадежность… — вполголоса предположил Тимоти. — Обреченность желаний, которым… не суждено осуществиться?..       Еще один широкий шаг вперед…       — Могу. Сэр.       Между Джоном и креслом оставался всего один шаг. Сердце выколачивалось в груди, кровь шумела в ушах — впервые в жизни он чувствовал, как нечто темное, запретное, задавленное годами самоубеждений, клокочет внутри, неизбежно поднимается к самому краю… Медленно, словно боясь вспугнуть кроткого зверя, Джон опустился на одно колено перед креслом. Пальцы левой руки, грубой, потемневшей от солнца, осторожно легли на мягкую обивку — в считанных дюймах от тонкой нежной светлой кисти Тимоти. Глядя друг другу в глаза, за растянувшуюся до часа минуту они не проронили ни звука. Нечеловеческих усилий стоило заставить взгляд замереть и не показывать предательски утаенные мысли. В голове, в окружении шумных черных вод, Тимоти чувствовал жар чужой кожи, мягкость черных волос, напряжение каменных мышц. Вероятно, вблизи это сильное закаленное тело пахло бы солнцем, травой и пылью — в этот самый миг он ощущал тонкие нотки этих ароматов, три года назад ставшие для него… родными?..       — И о чем же ты мечтаешь, Джон? — Его голос разбил тишину, заполнившую комнату, на тысячу осколков — и все они, острые и кривые, разом обступили вздрогнувшее сердце Джона.       С детства, проведенного в нищете и тяжком труде, он не любил лгать, но и к правде чаще всего он был холоден. Проще было промолчать, чем выбрать одну из сторон: привносящую хаос в душу ложь — или награждающую все новыми проблемами истину. Однако сейчас… сильно как никогда! — ему хотелось выложить все! Пол уплывал из-под ног, воздух обжигал несомкнутые губы. Чудом Джону удалось взять себя в руки:       — Важнее — о чем мечтаете Вы, сэр.       — «Тимоти», — опять усмехнулся он, смотря из кресла на Джона сверху вниз.       — Увы, сэр, старого пса не научить новым трюкам. Так о чем же мечтаете Вы?       Невидимой волной с красивого юного лица смыло все искорки хорошего расположения духа. Потупив взор, драматично склонив голову влево, Тимоти все же ответил:       — Я хочу уехать отсюда…       Пальцы Джона с силой впились в подлокотник.       — …неважно куда… Хочу просто оказаться отсюда подальше: увидеть то, чего не мог и представить, познакомиться с удивительными людьми, познать себя… Разве не чудо само по себе то, что мы существуем? — горько спросил он, не подымая глаз. — Жить — и ничего не видеть… это как попасть в незнакомую комнату на долгое-долгое время и смотреть в пустой угол, когда вокруг уйма потрясающих вещей!.. Но отец меня не отпустит: я должен продолжать его дело, пусть мне такая доля ни разу не интересна… И выхода — нет… — подытожил он с глыбой на сердце.       Джон молчал. Услышанное уничтожило шаткое подобие внутренней гармонии. Раньше относительно четко он представлял, сознавался самому себе в том, какой он, какую роль играет и хочет играть — в этой комнате, у этого кресла… Но разве может человек-опора тайно ликовать от неудач, постигших того, кого он рвется поддерживать?.. «Он не уедет — не сможет. Никогда…» — и радость разливалась внутри, постепенно превращаясь в желчь. «И что же в этом хорошего?.. Он в ловушке, хотя весь мир мог бы быть у его ног… Но не будет — никогда…» Оба совершенно противоположных «никогда» разрывали Джона на части. Возможно выбрать только одно из них: «Мое счастье видеть его — либо его свобода…»       — Сэр, Вам… не обязательно следовать чужим приказам, — поморщившись, вытолкнул он наружу мучительные слова, разъедающие крохи последней надежды. Изумленный взгляд Тимоти метнулся к глазам Джона — к его губам и снова наверх. — Вам ведь… не платят деньги, правильно? — фальшиво улыбнулся Джон. — Вас не нанимали, как меня. Стало быть, Вы вольны решать и поступать так, как посчитаете нужным…       Оперевшись на подлокотник предплечьями, Тимоти обнял себя и отвел чуть разгоревшийся взор в сторону.       — На словах все это так просто. Но… стыдно признаться, я мало что знаю о внешнем мире. О людях. О странах. И денег у меня совсем нет: каждый шиллинг принадлежит моему отцу. У меня в этом доме прав столько же, сколько у ручной собачонки…       — А я… прочел не так уж много книг… Совершенно не разбираюсь в любой из тем, привычных для умной беседы. Это Ваша сильная сторона. А моя — жизнь вне этих стен…       — К чему ты ведешь? — с замиранием сердца прошептал Тимоти. В широко распахнутых выразительных глазах читался страх вперемешку с предвкушением. Он сбивал Джона с ног, затягивал ошейник на его шее, испытывал прочнейший поводок.       — Я… — произнес Джон, облизнув губы. — У меня имеются небольшие накопления… Семьи уже давным-давно нет… Несомненно, я Вам надоем необразованностью и ограниченностью, — сухо рассмеялся он, — однако, если… моя компания не невыносимо неприятна Вам… быть может, Вы бы… хотели…       Неожиданно для самого себя, Джон умолк. Рьяные удары сердца отдавали в горло, душили, глушили слова. Его пальцы нерешительно перебрались ближе к правому локтю Тимоти и стиснули тонкую ткань его сорочки. Лишь кончиком указательного пальца Джон чувствовал под ней нежную прохладную кожу. «Каково напрямую касаться этого тела?.. Всей ладонью вести по бокам вниз, до бедер… припадать лицом к этой гибкой шее… сминать в поцелуе губы… чувствовать шелковые руки спиной…»       — Дайте мне пару месяцев, если согласны… — вымолвил Джон. Тимоти не противился, не отодвигал его ладонь, плавно поднявшуюся к хрупкому плечу. Пальцы Джона нырнули под темно-зеленую жилетку, и на долю секунды Тимоти показалось, что под скользящей малахитовой тканью сорочки больше нет… — К этому времени у меня будет достаточно денег, чтобы — если захотите — покинуть этот континент. Там… все по-другому, я слышал…       — «По-другому»… — вдохновенно повторил Тимоти. Его голос утихал, но лицо Джона было так близко, что он слышал не только каждое слово, но и наполненное волнением дыхание. — Мне нравится…       — Стало быть… «да»?..       — Да, — сверкнул он улыбкой.       Холодная дрожащая рука дотронулась до небритой щеки Джона. Жесткая щетина до боли вжалась в кожу, большой палец очертил невидимую линию по обветренным губам.       — Восемь недель?..       — Восемь недель… — кивнул Джон.       — Тогда… работа не ждет?.. — очаровательно приподнял брови Тимоти, и Джон, задыхаясь от закупоренного счастья, бойко вскочил.       — Верно, сэр!.. Я могу идти?       — Можешь.       — Благодарю, сэр.       Он покинул комнату чуть ли не бегом и придавил двери спиной. Шумно дыша в высокий рельефный потолок, Джон не верил собственной удаче. «Несомненно, сказка не продлится вечно: в сравнении с целым миром, наполненным интересными людьми, живописными пейзажами, невообразимыми природными местами, я — до невозможного скучен… Но он заслужил иметь все, чего только захочет, даже если меня не будет рядом. Я открою его клетку, потому как он — моя мечта…»