Встречная

На улице серо. Антон выскакивает из дома, едва проснувшись, — на языке осел привкус кислящего дешёвого кофе, а лёгкие так забиты пыльным квартирным воздухом, что необходимо немедленно прочистить их дымом. Хуже от этого никому не станет: Антон всего лишь внесёт свою лепту в погоду, дотянувшись сизым дыханием до низко скользящих туч. Он даже на время не смотрит, прежде чем выходит из дома: скрипящий рот подъезда выплёвывает его под козырёк. На улице пусто, словно все люди замуровали себя в бункерах на время третьей мировой, о которой Антону попросту забыли сообщить, — он бы не удивился. Низкие облака, наверное, умеют подавлять шум, потому что Шастун, кроме тишины, ничего не слышит. Он ёжится: пустые дворы — даже без забулдыг, разлёгшихся на некогда цветастых лавках, — кажутся совсем голыми. Шастун чиркает роликом зажигалки, хватает дым и выдыхает через нос, нервно стряхивая пепел, хотя тот ещё не успел накопиться, — привычка. Он и не знает, как относиться к такой непривычно тихой улице: за внешней тишиной легче расслышать, что там внутри. Антону бы разобраться с этим: решить, как жить без Нины, как вытащить себя обратно в Москву. Как сказать Диме, что его друг на грани порвать все связи и потеряться в безымянных переулках любого другого города — любой другой столицы. Как признаться Макару, что их общие мечты о голубых экранах — фикция, картонка, часть декорации. Красивая плоская картинка, края которой режут прежнюю жизнь на куски, разделяя с когда-то любимыми людьми — навсегда. Ты изменился. У Антона эти слова осели на стенках ушей, въелись в кожу, назойливо прилипли к чертам лица. Изменился — ещё бы, блять, он не изменился. Если бы ему платили каждый раз, когда кто-то произносит эту фразу… А, ну да, усмехается Антон. Именно за это ему и платят. Иногда Шастуну хочется попросту сменить окружение, чтобы больше никто не укорял его в переменах, — но не напрашиваться же в друзья к каждому первому встречному? Антон снова оглядывает двор, — почему же так пусто? — и наконец двигается с места. Небо норовит спустить вниз морось, но, пока этого не случилось, огонёк сигареты в полной безопасности. Шастун бредёт сквозь утреннюю, должно быть, тишину, и тянется к телефону. Карман пуст. Даже мобильник из квартиры не забрал — вот настолько рассеянный. Антон не особо думает, куда именно идёт: район знакомый с любой точки осмотра, так что и следить за дорогой дело необязательное — ноги сами принесут, куда надо. К фильтру сигарета начинает горчить на губах, и Шастун тушит её о бок многострадальной уличной урны, прежде чем отправить в недолгий полёт. На языке крутятся слова какой-то преувеличенно грустной песни родом из две тысячи восьмого, но вспоминать их Антон не станет — ни их, ни тогдашнее окружение, ни то, как выглядели родные дворы и осточертевшие многоэтажки. Всё изменилось, а Антон работает над тем, чтобы принять это, а не противиться, — потому что так проще жить. Будет когда-нибудь — он очень надеется. Антон доходит до угла дома и наконец-то видит какое-то движение: дверь одного из подъездов открывается, выбрасывая на улицу жителя — вернее, жительницу. Шастун, удостоверившись, что проснулся не в дешёвом ужастике, а всего лишь в раннем утре воскресенья, не смотрит за развитием событий, проходя мимо, пока девушка, кажется, роется в рюкзаке. Правило тишины нарушается. — Чёрт. Антону приходится притормозить: чужой голос оборвал угрюмое молчание многоэтажек так беспардонно, что такой смелости остаётся только поражаться. Шастун этим и занимается, смотря, как дама, застывшая посреди тротуара, укоризненно смотрит на рюкзак под своими ногами, прежде чем присесть на корточки рядом с ним же. На ней что-то из вещей, которые балансируют на грани между домашним и уличным, — светлое, наверняка мягкое на ощупь и свободное. Антону иррационально хочется потрогать. Он так и стоит, как дурак, в половине дюжины метров от неё, пока она не поднимается, упирая руки в бока, и не осматривает двор. Это неловко. Под чужим взглядом Антон суёт руки в карман толстовки и уже делает первый шаг мимо, но меняет траекторию прямо в процессе, решая подойти ближе к первой встречной. Первая встречная смотрит растерянно. — Я оставила там телефон. Антон не знает, зачем она ему это говорит, и не знает, где именно «там», но в голове слова сами складываются в единственное логичное: — Вернись за ним? Девушка смешно морщит нос, словно Антон ей предложил сдать кровь из вены, и поднимает с пыльной дороги рюкзак. — Не хочу. От неё пахнет сигаретным дымом — даже Антон, прокуренный до костей, чувствует, — а в веки въелся вчерашний ещё макияж. Первая встречная сбежала с тусовки, догадывается Шастун. Достойный поступок, ничего не скажешь. — Я бы предложил свой, но… Антон пожимает плечами, демонстративно приподнимая ладони, и девушка понимающе улыбается: — Тоже забыл? — Ага. — Вернись за ним? Шастун мысленно возвращается на свою кухню к невымытой чашке с кофе, пыльному подоконнику, пустой солонке и люстре, из четырёх лампочек которой горят только три. Антон мотает головой из стороны в сторону. — Не хочу. Она смотрит снизу вверх почему-то доверчиво, на Антона так первые встречные ещё никогда не смотрели. Девушка закидывает рюкзак на плечо. — Ты хорошо в городе ориентируешься? — Лучше некуда. — Проводишь? Я без навигатора не дойду, заблужусь. Антон не шутит ни про топографический кретинизм, ни про девчачью память, — он же не совсем дурак. Вместо этого согласно кивает головой и выслушивает адрес. Пешее такси из него так себе: длинные шаги необходимо сокращать, чтобы первой встречной не пришлось бежать за ним. Девушка ему об этом говорит, потом шутит про баскетбол, потом извиняется — «тебя, наверное, этой шуткой уже все задолбали» — и замолкает только для того, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь. Антон аккуратно спрашивает: — А ты местная? Вопрос в его исполнении звучит больше грубо, нежели любознательно, но первая встречная фильтрует интонацию, сцеживая смысл. Она интуитивно знает, что к любой манере речи нужно привыкнуть, и волноваться о непривычных уху нотках в чужом голосе — не дело. — Ну, из Воронежа, да, ты же об этом? — кивает. — Только почему-то редко бываю в этом районе, вот и путаюсь постоянно. Антон тоже кивает. Они разговаривают до самого подъезда, и первая встречная улыбается Антону, благодарит его и смотрит по-прежнему доверчиво, и Шастуну вдруг даже страшно: он же ей совсем незнакомый человек, она не знает, кем он был и кем стал. Может, ей и не нужно. Может, ей достаточно знать, что он случайно встретил её во дворе своего дома в воскресное утро и не отказался помочь, хотя и почти прошёл мимо. Может, ей достаточно знать, что он просто забывчивый парень, знающий город, как свои пять пальцев. Антон заглядывает ей в глаза ещё раз и понимает: достаточно. Первая встречная уверенно протягивает руку. — Ира, — говорит она. Шастун пожимает девичью ладонь. — Антон. * На дворе сырой март, и у Антона в квартире по прежнему немного пыльно, и на кружках всё ещё кофейные следы, а в солонке пусто — зато не пусто на кухне. Ира в спешке режет бутерброды, пока Антон закидывает последние вещи в спортивную сумку. В этот раз Ира едет в Москву с ним, и это немного волнительно для обоих, но Шаст знает, что она всем понравится. Диме уже понравилась: и ему, и Кате, и даже Окс. И Макару. Ира умеет — нравиться. Ира умеет — делать вкусные бутерброды в дорогу. Ира умеет — на ходу заплетать волосы в пучок и натягивать кеды без помощи рук. Одежда на Ире такая, словно Антону она вновь первая встречная, и он улыбается, подхватывая сумку с пола. Ира закрывает дверь, несколько раз дёргая её, чтобы проверить, не откроется ли та (очаровательно бесполезная привычка, думает Антон), и бросает ключи в свой бездонный рюкзак. Сумочка Гермионы, как-то смеётся девушка. Будто Антон знает, что у неё там за сумочка. Они загружаются в машину к Позову, о чём-то смеясь и переговариваясь, промозглое утро торопит их сесть внутрь, поближе к печке. Поближе друг к другу: Ира привычно подлезает под руку Антона, рассказывая Кате, сидящей на первом сидении, что-то из того, что Шаст уже слышал. Воронеж расплывается перед глазами серым невнятным пятном, пока они все едут к вокзалу. Ира ойкает, и её волосы щекочут Антону нос, когда он слегка наклоняет голову. — Чего? — интересуется он. Она отодвигается от него ближе к окну и улыбается виновато. — Я забыла телефон. Антон сначала думает позлиться ради приличия, потом решает сказать, что его телефон может справиться за двоих, но слова застревают на языке: Шаст и сам не помнит, где его мобильник. Он находит взглядом Ирины глаза и улыбается в ответ. — И я. Дима прижимается к обочине и оборачивается назад, смотря на Иру с Антоном через сидение. — Вернётесь? — Нет, — в два голоса. Позов цокает языком, говоря, что Оксана будет ругаться, а Стас вообще их всех поубивает, но Антон слушает только вполуха, потому что Ира весело смеётся, льнёт обратно, кусает губу. Антон целует её прямо в макушку, переплетая пальцы, — Ира никогда не жалуется на кольца. Его первая встречная бормочет: — Ничего не изменилось. Шастун замирает на считаное мгновение — не успевает задуматься даже, тело реагирует на слова быстрее, чем голова, — а потом улыбается шире, прижимает Иру крепче к себе. Он ей благодарен, пусть она и не сразу поймёт, за что. В машине тепло. На улице серо.