Ma flamme

      Македонский из четвертой. В своей стае он один — омега. И какой-то неведомой силой об этом не знала ни единая душа. Не то чтобы он выдавал себя за кого-то другого, нет, просто он хорошо умел скрывать это. Ровно как и свое присутствие. Незримой, но услужливой тенью он обитает в своем родном углу, помня о самом большом своем грехе. А все вокруг просто даже не задумываются о нем.       К Македонскому пришла течка, принося с собой переживания и расстройства. Сначала он очень боялся, что его собственная стая не воспримет эту новость, что его станут гнать. Но стая молчала, рядом с привычно теплым Маком все таяли и плыли, сетуя по-доброму на какой-то чересчур слышимый уют.       А он и правда был, создаваемый Македонским теперь даже не нарочно. Запах, ощутимой струйкой исходящий от омеги, приобретал очертания тепла от костра, пара от горячего чая в кружках и атмосферы вечных посиделок. И это стало своеобразным крестом омеги. То, что его течку не слышала родная стая, означало, что вообще альфы кидаться на Мака не станут, а выходит, он в безопасности. А за этим пришло осознание, что и его альфа пройдет мимо и даже не заметит. Как все.       Македонский, прижатый за горло внезапной ночной панической атакой, незаметно покинул спальню, устроившись у стены и глубоко дыша, пытаясь унять тряску во всем теле от пустого страха и навязчивого бредового состояния течки.       На другом конце другого этажа не находил себе покоя Чешир. Альфа никак не мог уснуть, ворочался и всячески шумел, мешая спать состайникам.       Бессменные цацки этой ночью мешались и впервые в жизни приносили дискомфорт. Серьга в ухе и два колечка в нижней губе каким-то образом цеплялись за подушку, браслет из двух чертовых дюжин бусин — черного и белого цвета — бередил шрамы на руке, которые до этой ночи никогда не чесались.       Даже родные клыки, не вписывающиеся в действительность, сегодня калечили губы.       Чешира потянуло гулять ночью. Разгуливать по просторам Дома в такое время опасно, но его будто что-то стерегло, будто укрывала вуаль от чужих глаз и загребущих лап Изнанки, которую он терпеть не мог. Его вело что-то светлое.       Он шагал, временами оглядываясь. То, что боковым зрением казалось странными существами, при близком рассмотрении ими и оказывалось. Тогда Чешир, от чего-то довольный, улыбался по-своему зловеще, кивал сам себе и, оставаясь незамеченным, брел дальше.       Чешира сложно было бы назвать красивым, но симпатичным — вполне. Чистый брюнет, исполосованный белыми, выжженными краской прядками, умел цепко притягивать взгляды и утягивать в свои ловушки серых глаз.       Юноша не знал, куда идёт и что ищет, да и ищет ли чего-то вовсе. Однако он точно знал, что-то самое что-то ведёт его в конкретном направлении к чему-то такому же конкретному.       А вот привели его ветвистые и илистые коридоры к дверям Четвертой. Македонский стоял у стены напротив. Слишком заметный для ночного коридора. Слишком заметный для самого себя.       Под ногами Чеша перестали хлюпать лужи, будто бы болота Дома обиделись на него, зато повеяло теплом домашнего камина. Чешир точно знал, что никогда не сидел перед таковым, но ещё точно знал, что именно это ощущение его посетило бы, если бы хоть раз он сел к очагу.       Македонский выглядел как обычно, видимо, считавший, что он по обыкновению слился со стеной и случайный путник пройдет мимо. И тут же переменился, когда был выдернут из личного болота своих размышлений тем фактом, что незваный гость стоит довольно близко и уходить не собирается. А что важнее — смотрит в упор в глаза, будто чего-то ждёт. Будто его позвали.       Чешира привел запах тепла. Именно запах, и сопроводил он к своему обладателю — тонущему в безразмерном свитере и собственных мыслях Македонскому.       Он же, в свою очередь, посторонился бы, если бы ему было, куда отступать. Стена не поддавалась — была непоколебимо твердой. Но от путника пахло вкусно, сладким дымом, завесой сказки, которой Чешир был обязан своим именем. Запахи альфы его заинтересовали, расположили.       Слишком видные в темноте глаза смотрели в упор, будто впервые видели — и, скорее всего, так и было. Таким ангела Четвертой не видел ещё никто. Если так подумать, его вообще никто не видел, ведь Македонский умел ловко скрывать свое присутствие.       Чешир не давал себе отчёта, что вдыхает слишком часто, смотрит на омегу одновременно как на самого родного и совершенно незнакомого.       Они хорошо знали друг друга, им часто выпадал случай встретиться в своих тайных закутках, не сговариваясь, и поговорить о чем-то очень важном, о чем никто не мог узнать. Но едва они расходились, они должны были забыть чужие секреты. Они даже кличками не обменивались, хотя знали, как кого зовут, и даже иногда обращались друг к другу.       И до чего им было странно встретиться в коридоре Дома, где мог бы появиться кто угодно, пройти мимо и узнать их. А на следующий день Дом шумел бы о тайных свиданиях Македонского и Чешира. — Как глупо, — прошептал шатен, не в силах отвести глаз от кошачьего взгляда.       Он почему-то считал, или даже знал, что Чешира посетила та же мысль. И последний кивнул, подтверждая ее, мол, да, как глупо было бы кому-то нас увидеть. Но ещё глупее было бы обсуждать. Хотя бы от того, что редкий человек, способный сконцентрироваться на одной мысли и пережёвывать ее сутками, смог бы внезапно осознать то, что вообще-то знал каждый, но не понимал и не принимал никто. Что Македонский — омега.       Чешир сделал шаг к Маку, чуть щурясь и втягивая запах тепла шумно, прерывисто. Македонский в ответ медленно тянул в лёгкие лиловый дым и тихо плыл, едва стоя на дрожащих ногах.       Его течку никто не должен был узнать, почуять, но Чешир услышал и даже пришел на этот зов. И смотрел на ангела, как альфа на омегу, как положено истинному. В глазах читалось почтение и благоговение. И вся эта ситуация вселяла в Македонского страх, скорее всего, с непривычки, а вместе с тем разгорающийся в груди огонек надежды.       Затем, окончательно сведенный с ума запахом, теплотой кожи и чужим бьющимся также лихорадочно, как и его собственный, сердцем, Чешир прижался губами куда-то под подбородком. На несколько мгновений, прежде чем поднять голову и не смотреть в глаза Македонскому, игнорируя взгляд, чтобы решится на то, что висит в воздухе, обжигает своим существованием последние несколько минут.       От чересчур близких касаний, опаляющих шею, Македонский коротко вздрогнул, убирая руки к стене, прижался к ней ладонями и лопатками. А затем отвел в очередной раз взгляд, закрыл глаза и неровно выдохнул: — Чешир, я не уверен, что это — то пламя, в поиске которого ты находишься… — коротко пролепетал веснушчастый, пока альфа был отвлечен своими мыслями. — Это то пламя, которое я уже нашёл. Я не верю, что ты не понял, — у Чешира прорезался голос, в хрипотце которого сквозил лёгкий, но отчетливо явный смешок — терять ему нечего, но это почти прямой отказ, почти указание идти ко всем чертям.       И все же он надеялся, что не совсем. Сам он все ещё обнимал Македонского и тот, вполне способный прогнать ненавязчиво, только выдыхал прерывисто.       Чешир зажмурился, даже не ожидая ответа — его слова слишком очевидны, слишком бестактны, слишком, слишком, слишком, — он мазнул губами по чужой щеке, уткнулся куда-то в уголок губ и просипел, почти не дыша: — Хочешь — оттолкни.       Повисла тонкая, хрупкая тишина. Она охватила все: их двоих, коридор, крыло, весь Дом, весь мир. И откуда-то с противоположного конца эта хрустальная корка льда дала трещину, зазвенела невыносимо громко, но не дошла до них, растопленная из своего эпицентра горящим где-то в груди пламенем. Перед глазами обоих мелькнуло. И коридор зашуршал лапами елей, где-то, где секунду назад был потолок, сверкнула луна. Они не увидели друг друга, пряча взгляды, но оба за эту долю секунды вдохнули душное тепло маленького уютного огонька.       Мак коротко вдохнул, как будто совсем не ожидал этого. «И правильно делаешь, что не веришь».       Чешир обернулся, скользнув по лицу взглядом. Он слышал. По крайней мере, чувствовал эти мысли.       Верил в это только Македонский: до последнего надеялся, что это не он то самое пламя, способное как согреть, так и оставить лишь пепелище. — Не верь, — короткая, обрывистая фраза и дыхание у дракона перехватывает от собственного тихого шепота.       Македонский не отвел головы в сторону, не прятал лицо в темноте, но и не ластился в ответ. Он лишь ловил то короткое мгновение, когда соприкоснулись губы.       Когда-то в разговорах на чердаке, когда едва только познакомились, Чешир обещал, что не сгорит. Что этого не случится ни в коем случае, но сейчас ему казалось, что пламя просто пляшет вокруг, касаясь своими языками и призывая поддаться и поджечь себя, превращаясь в горячий, но бесполезный пепеп.       Ему хотелось ответить, но губы коснулись губ и Чеширу стало совсем не до разговоров. Все и так обнажено до мучений, выпотрошено, разломано, переварено и вывалено кучей обратно на него — все, что Кот думал и чувствовал. Отвратительно правильное ощущение, пугающее самой своей сутью и притягивающее ей же.       Это соприкосновение болезненно робкое, губы быстро соскользнули обратно на щеку, и Чешир, нервничая, принялся выстукивать по чужой спине какое-то подобие ритма, сбивающееся также, как его сердце.       В коридоре сгустилась темнота, так ему казалось, хотя вряд ли это в самом деле произошло. Просто Чешу сейчас куда легче было игнорировать все на свете, чем думать о чем-то, кроме того, что губы у Македонского сухие и весь он обжигающе горячий.       Македонский не знал, как поступить. Обычно он становился тем, что требовалось, в чем особенно остро нуждались жильцы. А эта ситуация отличалась от привычного положения вещей. Македонский не вырывался, не отталкивал. Он думал. Тупил взгляд, но никак не мог унять пульс и жара во всем теле от касаний Чешира. — Пламя обжигающе, верно?.. — пробормотал Македонский, мягко касаясь головой плеча альфы.       Он знал, на что способен, даже без своего на то желания, но в таком состоянии загасить своего пламени был не в силах. — До ожогов, — прошептал в ответ Чешир, прижимая к чужим губам пальцы свободной руки в коротком движении.       И эти ожоги, видимые только с другой стороны реальности, не только от короткого, едва ли по-настоящему случившегося поцелуя, но и от тихого голоса, стучащего под пальцами пульса, сбитого дыхания и прозрачной вуали аромата.       Но Чеширу хотелось больше: обжигать губы и пальцы сильнее, не так робко и глупо, задыхаясь от одного единственного касания. Чешир осторожно прижал ладонь к чужому затылку, не гладя, не цепляя волос, просто ожидая чего-то, даже не зная, чего. — И мне нравится, — хриплым выдохом, так, чтобы можно было проигнорировать, сделать вид, что ни слова не было сказано, что это лишь выдох от затлевшей слегка шерсти, от горящих вокруг еловых лап и душного запаха гари этих иголок.       Чеширу никогда не нужны были разрешения, но он не знал, как вести себя именно сейчас, именно с Македонским, который не похож ни на кого из людей, с которыми Кот был. С любым другим все было бы просто, легко и холодно. С драконом он плавился в горне, тонул в сумбуре ощущений и огненных, искристых, греющих до пожара чувств.       И Македонский стал задыхаться этим дурманом, дрожать от текущей по венам огненной смеси. Он вздрогнул и прижался, едва оттолкнувшись от стены, часто вдыхая пряный аромат альфы. А он, в свою очередь, вдыхал над ухом плавно, короткими толчками. Мак зажмурился, зная, что Чешир тоже — они будто бы срослись, и пламя стало одно на двоих, спаивая их между собой.       Изнанка тянула лапищи, свои чернильные щупальца к ним, оказавшимся не там, где им стоило бы быть. А разве есть такое место вовсе? Они стали чем-то единым, и один своим светом защищал второго от ненавистного мира.       Чешир скользнул ладонью вдоль позвоночника, точно зная, что под толстым свитером проглядывал четко каждый позвонок, как хребет зверя, готовый оцарапать непрошеного гостя. Но Кот — исключение. Мак чувствовал это движение так, словно кончики пальцев прошлись по оголенной коже, будто сквозь гладь воды, проникли под нее и пустили искры по телу. Он судорожно вдохнул, открыв рот, и тонко, беззвучно простонал на выдохе, желая искусать собственные губы, за такой-то стыд, в кровь. Но подчинился воле Чешира, который не позволил причинить себе боль. Они стали настолько едины.       Македонский ахнул тихо, чувствуя все: тело Чешира, движения, его мысли, желания и одно на двоих пламя. — Ma flamme, — прошептал Чешир не на ухо, но на душу, растягивая в кошачьем урчании слова, вздрагивая всем телом и явственно ощущая, как их обоих окутало кольцо огня, скрывая от чужих глаз и присутствия.       Македонский все же закусил губу, но мягко, от накатившего удовольствия, заставившего сжаться всем телом и приникнуть к альфе, обнимая до побелевших костяшек и выстанывая уже в голос кличку. Открыв доселе зажмуренные глаза, дракон пискнул глухо от ослепившей вспышки, и провалился.       Проснулся он на своей постели, в спальне Четвертой, резко дернувшись вперед, глотнув воздух так, будто во сне он забыл, как дышать.       Во сне.       Македонский криво улыбнулся, тут же пряча лицо в волосах, хотя прятаться было не от кого — все еще спали, некому было на него смотреть. Он поднялся осторожно, как всегда беззвучно-тихо, пробрался в ванную, все еще пытаясь привести в норму совсем непослушное дыхание.       Медленно опустил руки, одолеваемые крупной дрожью, под ледяную струю, зачерпнул и наклонился, подставляя под вод лицо. Выпрямившись, устало, будто и не спал вовсе, поморгал и оперся руками о раковину, сжимая крепко бортик, надеясь прогнать дрожь. Без толку. Он опустил голову, прикрыв глаза, и замер в странном осознании.       Его не мучила течка. Хотя он готов был поклясться, что она ему точно не приснилась. И затем он понял, что пламя внутри утихло. Прирученный зверь, он в ужасе от непривычки широко раскрыл глаза, наблюдая, как по рукам расползаются едва заметные — ему одному — лиловые полосы. Отметины Чеширского Кота. Точно такие же, как его татуировки на спине, о которых он никому не рассказывал. Никому, кроме Македонского.       Мак, как ошпаренный, отскочил от раковины, глядя на загнанного мальчишку в зеркале. Стащил с себя свитер, повернулся спиной к зеркалу и, заглядывая через плечо, не мог поверить, что и правда получил отметку альфы. Его пометили. И это вызывало в драконе настолько смешанные чувства, что он еще долго так простоял, опустив взгляд в пол, сжимая в дрожащих — лишь по инерции — руках свитер.       Как странно ему было осознавать, что он нашел своего предназначенного судьбой.