Контакт

      Клубы пыли, оставленные темным внедорожником, зависли во влажном воздухе над старой побитой трассой. Водитель совершенно не скупился на нарушение правил, но о каких правилах могла идти речь, когда это была, возможно, последняя поездка в его жизни?       «Хвоста… — пробубнил он себе под нос и вгляделся в зеркала, — нет».       Но это не значило ровным счетом ничего. В больницу уже наверняка набежала пресса и полиция, а вычислить, кто единственный мог провести Орфея к Эвридике, не составило бы труда даже самому никчемному и безмозглому детективу.       Ощущая нарастающий гнев и досаду, Харон резко вывернул руль на повороте, и внедорожник прочертил шинами жирный след на обочине. Чтобы хоть как-то охладить свой пыл, Харон открыл окно до упора, и ветер тут же захлестнул его пепельные волосы, стянутые бордовой банданой. Еще несколько десятков километров до цели — и он сможет спокойно выдохнуть. Главной сложностью было их преодолеть, не оказавшись в поле зрения полиции.

***

      Автомобиль давно ушел под воду, когда след от его шин был наконец найден. Кроме скупого «Черт!» из уст полицейских слышались гораздо менее приятные уху словесные плевки, когда в извлеченной машине не обнаружился труп водителя. Течение здесь хоть и не сильное, но отнести могло на километры вдоль берега, либо вовсе в открытое море. Причем второе было вероятнее.       Людские возгласы остались давно позади, и теперь перед Хароном была только непроглядная темень. Выбравшись на берег несколько часов назад, он нашел знакомый проход в скале, который обычному человеку показался бы лишь стеной.       Навряд ли кто-то из смертных смог бы пройти столь длинный петляющий тоннель в промозглой тишине и абсолютном мраке, но звук уверенных шагов полубога беспрерывно разносился настолько далеко, насколько позволяли своды пещеры.       Темнота жила и принимала разные облики: то это была женщина без лица в черной накидке, то тысячи душ невиданных тварей, то орда суровых костяных воинов, — и все вели куда-то, все являли собой один живой коридор мертвецов и духов. Харон знал наверняка: это отец и мать проводят его нехожеными тропами в иной людской мир.       Чем дальше ноги несли тело, тем больше оно содрогалось от колкой боли, и память живо вернула все ужасающие ощущения прошлых лет. Прохождение между мирами стоило не только времени и сил, но и невыносимых физических мучений, пережить которые каждый следующий раз было на порядок тяжелее предыдущих. Поэтому Харон совершил это всего несколько раз за все годы своей жизни. И то, по праздному азарту.       Постепенно тело стало совершенно невесомым, неуправляемым и несуществующим, словно тоннель преобразовался в камеру сенсорной депривации, где все чувства притупились и отступили, а сознание то ли воспалялось и горело, то ли холодно и последовательно стирало само себя.       А после исчезло все.

***

      Светлые, чуть впалые глаза бесстрастно исследовали обстановку вокруг. Здесь дышалось легко. Но вставать желания не было то ли из-за остаточной ломоты в теле, то ли из-за невесть откуда взявшейся усталости. Харон совершенно не помнил, дошел ли он сюда сам, когда, почему очнулся только сейчас и откуда доносился раздражающий звук падающих сверху капель.       Найдя в себе силы, Харон двинулся вперед — это было единственное возможное и верное направление. За поворотами что-то глухо шипело, и полубог улыбнулся. Его морщинистое лицо просветлело, он прибавил шаг и совсем скоро оказался на скалистом берегу океана.       Он сделал глубокий вдох и впервые за все это время совершенно не хотел оборачиваться, потому что точно знал — здесь его не настигнет никто. Он мог просидеть и просмотреть хоть целую вечность — один на один с океаном, рассветами и закатами, размышлениями и редкими криками чаек. Совершенно свободный.       Назад дорога была закрыта. Он имел шанс освободиться от тягостной ноши проводника законно, но теперь, после смерти младшего товарища, вина за которую лежала только на плечах Харона, все его возможности прогорели, а напоследок он получил лишь горькое разочарование.       Сполоснув бандану в соленой воде, полубог затянул ее потуже на седоватой голове и отправился наверх — туда, где его совсем не ждал старый знакомый.

***

      Атмосфера в городе была отравлена куда серьезнее, чем могло показаться. К вечным проблемам добавились и те, о которых раньше никто не говорил. Все больше людей из низин, фавел и гетто — отделенных территорий, которые были скрыты от глаз гостей Горгорода и самих горгородовчан — пропадали без вести, все интенсивнее органы игнорировали это, все сильнее злость и ненависть в людях питались и вырастали на отходах речей и действий власть имущих. Страх — единственное, что сдерживало отшибленных от крупного восстания. Но как нарывающая рана рано или поздно гноится и распухает от яда, так и желчь в душах находит свой выход.       Человек, живущий здесь не первый десяток лет, привык наблюдать, молчать и делать выводы. Несколько попыток прорыва ни к чему не привели, и теперь ему оставалось, похоже, в последний раз просчитать стратегию своих действий. Он стоял, уперев сухие ладони в старый деревянный подоконник, и сосредоточенно глядел вдаль. Брови его были сведены, глаза прищурены, и складывалось впечатление, будто там, за многие километры от его отчужденного дома, на горе в небольшом темном отверстии лежало крохотное золотое семечко, за которое и зацепился взгляд человека. Добраться до этого семечка значило обрести ту законченную мысль, которая сквозь кровь и пот приведет человека к цели. Почему человек не двигался? Вероятно, он был уверен, что единственное место, где это семечко действительно могло существовать и прорасти — его собственный разум.       Мысли были прерваны стуком в дверь. Стук был, конечно же, закодированным. Но этот код последний раз употреблялся по меньшей мере пять, а то и больше лет назад. Дойдя до дверей, человек произвел хитрые манипуляции с замками и потянул ручку на себя. Возникший перед ним коротко вздохнул.       — Здравствуй, Гуру.

***

      Гуру был лет на тринадцать старше и на голову выше Харона. Он оглядел глазами-льдышками своего приземистого друга и едва заметно усмехнулся. Что этот хитрый черт опять натворил?       Травяной чай должен был расслабить собеседников, но по мере продолжения рассказа оба напрягались все больше. На слове «эксперимент» Гуру невольно дернулся. Его подозрения насчет пропаж людей в городе как раз были связаны с этим словом.       — Вот так-то, — заключил Харон. — Обратно мне идти, считай, некуда.       — То есть ты один настолько умен, что знаешь о проходе, а другие нет? — Гуру смотрел в сторону, сжав чашку в костлявой руке. — Представь на секунду, сколько сюда за тобой перебежать может.       — Что до смертных, — Харон зевнул, — то им проход вовсе закрыт. Они его не видят и не чувствуют. А вот боги и полубоги… — тут он сделал многозначительную паузу, и в его глазах что-то сверкнуло. — Ты забываешь, кто мои родители. Они позволили мне пройти — более того, они сами и провели меня. Но они точно такие же полноправные боги, и если захотят, больше никто, даже сам Аид туда не сунется, а если попытается, так непременно заблудится. Ведь он не знает этого места, — Харон обвел пальцем видимую за окном часть города на горе. — И представить его себе не может. Это ты привык здесь ходить одними и теми же секретными тропами, а проход сквозь миры — это тебе не отрезок от А до Б. Ты никогда не дойдешь до того места, которое не можешь визуализировать и материализовать в своем сознании.       Гуру глянул исподлобья, засучил рукава поношенной темно-серой рубашки, и Харон на секунду притих, но тут же нашел простое объяснение своим на редкость замысловатым речам.       — Ты как будто создаешь внутри себя то место, до которого хочешь дойти. Все твои чувства перестают работать, и либо с помощью силы своих мыслей ты достигаешь цели, либо перестаешь существовать, — он замолк и сделал большой глоток чая, а потом вдруг махнул рукой. — Забудь про то, что я тебе тут наговорил! Тебе-то оно точно не пригодится. Просто знай, что никто сюда больше не придет.       Гуру ничего не ответил, а только медленно кивнул. А может, и не кивок это был вовсе. На несколько минут воцарилась тишина. Гуру услышал в словах полубога вовсе не про тоннель и миры. Он выцепил оттуда тот главный ментальный инструмент, который даст большую определенность в своих действиях.       В какой-то момент Харон почувствовал неподалеку сгусток энергии, который заставил волоски на шее встать дыбом. Он огляделся и выпил разом до конца весь чай, но волнение только возросло.       — В чем дело? — Гуру наконец отвлекся от своих мыслей и внимательно проследил за обеспокоенным товарищем.       Дело шло к сумеркам, и если для самой высокой точки города солнце заходило долго и прекрасно, переливаясь всеми теплыми оттенками, то для предгорья оно скрывалось гораздо раньше. Из открытого окна поддувал прохладный ветерок, но озноб бил явно не от этого. Харон молчал, уставившись в одну точку. Сгусток немного отдалился, а потом вовсе исчез. Возможно, это был затянувшийся побочный эффект от перехода, но внутренняя настороженность все равно засыпать не спешила.       Полубог сделал неопределенный жест рукой и вроде даже произнес какие-то слова, но разобрать их было невозможно. Гуру, посчитав это проявлением утомленности, ушел на второй этаж и закрылся в своем гнезде — иначе его комнату назвать было нельзя. Перед тем, как дверь сомкнулась с рамой, он хрипловато произнес:       — Утром все решим. Ночи.       — Ночи, — сипло отозвался Харон и даже не услышал собственного голоса, будто ему в уши только что кто-то вату утрамбовал.       Не было никакого затянувшегося эффекта, он давно прошел, а чувства его все-таки не обманывали. Сгусток находился где-то рядом, но точно за пределами стен дома. Природа наделила Харона лихим азартом, и даже в свой полтинник он периодически, словно подросток, поддавался этой слабости.       Уже за полночь, когда весь город превратился в электрический небосвод уличных фонарей и шум из баров едва-едва доносился до предгорья, Харон решил пойти по следу обострившего его инстинкты объекта. Он долго возился с замками и механизмами, поскольку совершенно забыл, как они работают, но в конце концов выбрался наружу.       Ветер был совсем тихим. Харон вздрогнул от прохлады и стал пробираться в сторону отвесной скалы. От дома Гуру до нее вела едва протоптанная тропинка, которая очень быстро зарастала путаными высокими травами, но именно там жила энергия, одновременно пугающая и вызывающее любопытство. По мере приближения Харон чувствовал, насколько эта энергия огромная, а значит и тело, что ее носит, должно быть невиданных размеров.       Луна ярко освещала тропинку, но из-за трав полубог был вынужден постоянно смотреть под ноги, и он даже не заметил, как свет стал чуть более рассеянным, будто между источником и землей появилось нечто прозрачное, но плотное. Только дойдя до края Харон поднял голову и моментально вжался в скалу, сделав несколько резких шагов от обрыва вправо.       Прямо перед ним, сверкая стальными с лазурным отливом глазами, стоял Зверь.

***

      Преодолев первую волну ужаса, Харон бегло разглядел исполина. Его мощные лапы упирались в уступы горы, чешуя на внешней стороне конечностей и спине блестела в лунном свете, тонкий гибкий хвост касался кончиком глади океана, а загнутые назад костяные рога упирались в ночные низкие тучи. В целом он выглядел спокойным. Почти таким же спокойный, как океанский ветерок, едва треплющий его густую гриву.       Умиротворенный божественный облик нарушало то, что свисало из пасти. Вокруг клыков Зверя обвились тысячи белесых ниточек, в петлях которых безвольно колыхались души ушедших людей. Они были еще более прозрачными, чем тело Зверя, и еще более невесомыми, чем он.       — Я понял, — совладав с собой, произнес Харон; голос его прозвучал неуверенно. — Ты местный страж.       Он набрался смелости заглянуть в эти уничтожающие своим льдом глаза, однако Зверь не шелохнулся.       — Почему я не видел тебя раньше? — полубог смелел с каждым следующим предложением. — Ты знал, что я покину эти места пять или десять лет назад, а теперь почувствовал, что собираюсь остаться, и тебе это не по нраву?       Он ощутил прилив тепла к телу и был готов общаться с подземным богом-стражем практически на равных, но в следующий момент это чувство испарилось.       Зверь слегка подался мордой вперед и приоткрыл пасть. В ту же секунду к его клыку прямо изнутри Харона протянулась ниточка.       Внутри стен города страж не мог и не имел право распоряжаться людскими жизнями. Он день за днем и ночь за ночью ходил и собирал души умерших, чтобы отнести их глубоко в океан, в черноту, в омут, за гранью которого находился иной мир — настолько настоящий в своей красоте, что казался иллюзией.       А за пределами он защищал жителей от внешних природных и инородных угроз. Излюбленным его явлением была гроза с проливным дождем. Он ловил разряды рогами и когтями, гонял хвостом тучи и всем телом вытягивался в струнку от миллионов холодных капелек, вымывавших засохшую кровь из-под чешуи. Вероятно, люди бы страшно перепугались, увидь они хоть раз резвящегося под раскатами грома стража, но людскому глазу, к счастью, он был незаметен. Плоть и кровь возвращались к нему лишь в глубокой пещере под городом, куда не ступала нога человека, а в остальное время он являлся на поверхность духом.       Харон схватился одной рукой за скалу, едва не потеряв равновесие, а второй крепко, насколько только мог, сжал ниточку. На него, как на инородную угрозу за стенами города Зверь, к несчастью, мог влиять.       — Неужели ты думаешь, что полубог так просто отдаст тебе свою душу? — все еще сохраняя трезвость ума и смелость мысли, сказал Харон. — Оставь. Я не стану ввязываться в твои дела.       Еще не успев договорить, Харон сообразил, что бог не пойдет на такую простую сделку. Сказать Харон мог что угодно, насколько бы хватило красноречивости. Но за право остаться в стенах города и быть под защитой он должен заплатить.       Обжигающий болевой удар пронзил тело полубога, будто из него вырывали что-то насмерть приколоченное незримыми железными гвоздями. Воздух вокруг уплотнился, перед глазами мир то исчезал, то, искаженный, появлялся вновь, и из последних сил, понимая, что эта фраза будет последней, он произнес:       — Дай… мне… время…       Последнее слово оборвалось, и мир погас окончательно.

***

      — Хорошо-о, давай еще раз.       Увесистая пощечина (и, судя по всему, уже не первая) привела в чувство.       — Слышишь меня? — Гуру навис над распластанным на земле товарищем.       — Угу, — тот наконец подал признаки жизни.       Гуру шумно выдохнул, закатил глаза и сел рядом. Занимался лимонный рассвет, потихоньку теплело, но в глазах Харона все по-прежнему плыло и переворачивалось.       — Гуру, — обратился полубог к другу, прикрыв глаза; говорить ему сейчас удавалось гораздо лучше, чем различать предметы вокруг. — Мне нужно решить все здесь и сейчас. Времени отмерено мало.       — Ты какого черта, — отрезал тот, — оставил дом открытым? Напомнить, кто я здесь, какая в государстве обстановка, и как эти две вещи связаны?       На удивление, он не был зол. Вернее, не был зол в привычном понимании этого слова. Его злоба была скрыта занавесью уравновешенности, но сквозь воздух ощутима настолько, будто сидит на камнях третьей и давит своим взглядом и массой.       — Ты все равно не поверишь, если я расскажу, какая псина у вас тут бродит, — Харон усмехнулся и даже не побоялся выдать сей факт.       Он повернул голову влево и открыл глаза, попытавшись сфокусировать взгляд на лице товарища. Состояние явно улучшилось, и он попытался сесть, не отрывая глаз от Гуру. Тот молчал, сомневаясь, точно ли Харон не свистнул из бара бутылку виски. Но все бутылки стояли на своих местах (что Гуру проверил в первую очередь, когда обнаружил пропажу Харона), да и запаха спиртного даже приблизительно не было.       — Гуру, — начал он еще раз, уже без усмешек, — сегодня ночью мне… скажем так: дали понять, насколько серьезно дело. Либо я раз и навсегда останусь здесь, либо я сквозь все эти… в общем, сквозь некоторые испытания попаду обратно и останусь там. Тоже навсегда.       — Вчера ты был уверен в первом варианте, сегодня, как я вижу, нет.       — Я чему-то учил Орфея, наивного в начале своего пути юнца. А теперь сам попался. Догадываюсь, что я буду вынужден кое-чем пожертвовать, чтобы… перейти окончательно.       Порыв ветра потрепал собранные в хвост седые волосы Гуру и стих.       — Что именно ты хочешь сейчас услышать от меня?       Харон вздохнул и дернул плечом.       — Мне нужна только уверенность, что…       — Я своих не кидаю, если они не сходят с дорожки влево или не переходят мою. В противном случае расходимся. Не думаю, что ты этого не знаешь.       Тон Гуру хоть и показался резким, но Харон уловил в нем дружелюбные нотки.       — Такой ответ меня устраивает, — он кивнул, поднялся на ноги и бросил ехидный взгляд в сторону старшего товарища. — Принять на грудь что есть? Так… на дорожку.       Вопрос, очевидно, был риторический, поэтому Гуру одарил собеседника таким же многозначительным взглядом, и они наконец двинулись от обрыва к дому все той же заросшей тропинкой.

***

      Целый день Харон не ощущал ничего подобного тому, что случилось накануне, но точно знал, что бог чувствует его. Он принял столь сложное для себя решение еще утром, в разговоре с Гуру, и все последующие речи между старыми приятелями только укрепляли твердость этого решения.       Гуру стоял на пороге дома и провожал товарища взглядом, пока тот не скрылся за поворотом к обрыву. Он глубоко вздохнул, окинул взглядом город на горе и о чем-то задумался, спрятав руки в карманы брюк.       Удивительны связи с некоторыми людьми. Они настолько прочны и нерушимы, что спустя многие года беседа оказывается совершенно непринужденной и расслабленной, будто виделись на прошлых выходных. Навряд ли есть что-то ценнее, чем найти такого человека, сплести от души к душе такие ниточки, что даже коса смерти окажется бессильной, чтобы махом их разорвать. И главное, спрашивая себя, отчего же этот человек так близок, в ответ можешь лишь пожать плечами — такие вещи понять разумом не дано.

***

      Вечерело. Проводник все ждал и ждал, и, наконец, с самого низа, из пещеры выглянул кончик носа, затем голова с мощными рогами, а потом и все тело Зверя. Он ловко вскарабкался широченными шагами наверх и поравнялся с Хароном. Тот отреагировал гораздо более спокойно, чем накануне.       — Я знаю, что ты хочешь у меня забрать. И я отдам тебе это за право остаться в этом мире, но для начала позволь мне проститься с богами, породившими меня на свет.       Едва ли Харон стал бы бросаться столь поэтичными речами в повседневности. Он привык выражаться просто, конкретно и порой грубо, однако теперь не узнавал сам себя. То ли атмосфера момента обрамила его мысль в такую благозвучную форму, то ли в нем дремал великий оратор и на мгновение пробудился. Как бы там ни было, бог его услышал. Зверь пригнул голову так, чтобы с обрыва на нее легко можно было ступить, и полубог сделал пару шагов вперед, ощутив под ногами что-то воздушное и твердое одновременно. В отличие от людского восприятия, восприятие полубога имело преимущество: для него Зверь был и видим и осязаем.       Ухватившись за прозрачную шерсть, Харон предчувствовал, что сейчас его вестибулярному аппарату предстоит пройти самое суровое испытание, и он не ошибся: Зверь в один прыжок спикировал к самому подножию огромной горы. Харон пытался взять воздух и не потерять сознание от такого перепада, и Зверь терпеливо выждал, пока сердцебиение полубога придет в относительную норму.       Сколько километров они шли по ветвистым тоннелям, сосчитать было сложно, но в какой-то момент бесконечные острые суставы летучих мышей перестали мелькать перед глазами — страж остановился. Дальше Харон должен был идти один. Интуитивно он нащупал каменистую поверхность, и стоило ему пройти чуть вперед, как он оказался окольцованным тугим мраком.       Снизу поднимался влажный густой туман, пробирающий до костей, и из этой завесы мрачной прохлады в позвонок Харона впилась игла. Он непроизвольно поежился от боли и холода, но иглы продолжали вонзаться, пока вовсе не обездвижили повисшее в пространстве тело. Он едва мог дышать, и каждая секунда приносила новое преодоление страшной боли. Вокруг шеи начала обвиваться черная змея хаоса и медленно стягивала свои кольца, шипя то ли от удовольствия причинения зла, то ли пытаясь еще больше устрашить. Судорожно вдыхая и выдыхая последние глотки кислорода, Харон произнес лишь одно слово: «Нет». Тон его был тверд, хоть сознание медленно угасало.       Внезапно хватка ослабла, резь утихла, и тело проводника рухнуло на твердую землю. Он тут же попытался встать и ощупал, как мог, спину. Куртка была цела, тело тоже. Со всех сторон послышались какие-то звуки: угрожающий шепот, далекий крик химер, мерзкий скрежет маленьких коготков. Но и они вскоре замолкли. Мгла отступала в никуда.       — Ну, прощай, — сдавленно произнес Харон, потирая шею, — мама.       Он двинулся назад к стражу, но туман не рассеивался и мешал разглядеть выход.       — И ты, отец.             Через несколько мгновений отступил и туман.       Зверь вывел их обратно из пещеры к просторам океана. Харон был задумчив и не проронил ни слова, но при виде водной глади он почувствовал, будто вода вымыла все тревожные мысли, и на местно тягостных сомнений пришла умиротворенная уверенность.       — Твой мир некогда населяли боги, кроме тебя, не так ли? Тебе ведь точно не впервой забирать силы.       Зверь уселся на одном из уступов. Он не говорил, но Харон знал, что он понимает, умеет мыслить и уж точно гораздо мудрее всех, кого полубог встречал на своем пути.       — Но когда ты увидел, что свои способности они используют во вред друг другу, разгневался и отнял, — продолжал рассуждать он. — Возможно, и память вместе с этим.       Спокойные глаза Зверя глядели в самую даль, а может и за ее пределы — туда, куда не доберется ни один бинокль или телескоп. Что он там видел и о чем был предупрежден, никто не знал.       — А потом люди начали изобретать оружие, — обрезал Харон и кашлянул. — Не понимаю, зачем ты заботишься об их душах.       Навряд ли Харон смог бы понять устройство мира со своей позиции. Здесь он был чужаком, случайным гостем, даже если собирался дожить тут остаток дней. И все люди, когда-либо жившие и живущие — только временные единички, песчинки, что тратят свою короткую жизнь и уносятся в иные пространства, а на место них на такой же малый промежуток времени приходят другие.       Быть создателем, добровольно брать на свои плечи самую тяжкую ношу и мучительно наблюдать последствия своих ошибок, накладывать на свое же влияние запреты, лишь бы сохранить крохотный островок жизни и не дать Вселенной уничтожить его — непостижимо глубокие понятия для человека и даже для полубога.       Зверь выпрямился и направился вверх — туда, откуда забрал Харона. Была уже глубокая ночь, и единственным желанием последнего было прилечь прям на траву и забыться до утра. Силы пропали совсем, будто кто-то их все это время выжимал и вытягивал.       Сойдя с головы стража, полубог практически упал на землю. Его обдул мягкий горьковатый ветерок — дыхание Зверя. Вытянув руку вперед, Харон прикоснулся к теплой густой шерсти и хотел сказать или хотя бы прошептать, но смог только мысленно передать свою благодарность подземному богу-стражу.       Сталь глаз исполина вдруг заиграла голубоватыми искорками, от руки Харона до самых кончиков рогов стража прошел светлый огонек, и величественный образ Зверя стал растворяться. Через мгновения перед глазами Харона осталась только океанская вода, упирающаяся в самый горизонт, блеклая луна да шелестящие травы.

***

      Два резких тычка в ребра разом протрезвили Харона. Он едва не подпрыгнул от неожиданности.       — Вот интересно, — протянул Гуру, загибая пальцы, — сколько еще раз я буду находить тебя здесь в таком состоянии?       — Это последний, чес-слово, — отозвался Харон таким тоном, словно проштрафился перед старшим братом.       Он хрустнул костяшками пальцев и поправил узорчатую бандану, словно собирался идти с кем-то на разборку. В глазах его разгорелся огонек ожидания чего-то нового (в его-то возрасте совсем не поздно начать жить заново, не правда ли?), и он заговорщицки улыбнулся.       — У меня в бардачке лежат отменные сигары, — сказал вдруг он, поднимаясь и пристраиваясь рядом с Гуру, который медленно шел по тропинке. — Но машина со всеми потрохами осталась в том мире, так что настало время сделать вылазку в местные табачные. У вас же есть что… это? — и он сделал жест курильщика.       — Есть, — подтвердил Гуру. — И табак хороший, и алкоголь, и всякие другие вещества. Впрочем, последние пробовать не советую.       — Ну, — Харон махнул рукой, — расскажешь при случае.       — Я тебе очень много чего теперь расскажу, — Гуру наклонил голову к другу, — и при случае, и без.       Харон ничего не ответил, а Гуру глубоко задумался над тем, что произошло в последние два дня. На его стороне мог оказаться полубог, во что ему с самой первой встречи много лет назад и до сих пор не верилось, а оказался обычный человек. Зато этот обычный человек, что парадоксально, стал в одночасье самым верным его соратником и товарищем, и доказательства этого факта лежали в сути самого факта и связанных с ним событий. Возможно, это недостающий элемент паззла, который наконец нашел картину, к которой подойдет любой из своих сторон.       Харон же думал о том, сможет ли он найти в этом городе хоть одни достойные сигары, пачки от которых он в свое время коллекционировал и весьма гордился этой коллекцией. Внезапно его поразила мысль, он влез в закрытый карман чуть выше колена и извлек оттуда небольшую пачку сигарилл.       — Оставь на память о контакте, — сказал Гуру.       Харон кивнул, поймав мысль товарища, и спрятал пачку обратно. Возможно, впервые за все время общения Харон воспринял и трактовал в своем разуме какую-то фразу гораздо шире и глубже, чем мог представить себе Гуру.