Все, что было во Франции

      Осень выдается слишком холодной для Парижа.       Выступая в теплой кофте и наброшенной сверху куртке, Сокджин успевает продрогнуть, запариться и еще раз продрогнуть. В очередной раз пряча заледенелые пальцы в рукава, он думает, как, наверное, здорово сейчас лежать на диване, укутавшись в плед и, меланхолично глотая какао, тратить вечер впустую за очередной сопливой дорамой. А сон, ах, как хотелось бы сейчас вздремнуть хотя бы полчасика... Но нельзя: у них концерт, а потом еще короткое интервью, а завтра утром рано вставать и собираться на очередное шоу. Жизнь не стоит на месте, и в этом колесе надо уметь вертеться. Хоть порой и не хочется.       Поддерживающие крики фанатов будто подстегивают, открывается второе дыхание, и вытягивать свою партию немного легче, чем в предыдущей песне, но только вот радостные лица тысяч людей, скандирующих их имена, не согревают совсем.       Через полчаса Сокджин уже действует на абсолютном автопилоте, едва не пропускает свои слова в Spring day, и, когда приходит время прощаться с арми, его хватает лишь на "спасибо" на французском с диким акцентом, которое он с таким упорством разучивал перед выступлением. На интервью лучше не становится — ему все еще почему-то холодно, а окно в помещении никто не додумывается закрыть, и потому остается лишь ерзать и односложно отвечать на вопросы, смысл половины которых до него все равно не доходит.       Из здания они вываливаются уже затемно, и Сокджин, кусая посиневшие губы, с трудом побарывает желание запрыгнуть в машину первым. Вместо этого он смиренно дожидается, когда усядутся на первое сидение менеджер и водитель, плюхнется сзади засыпающий на ходу Юнги, и только после этого Джин позволяет себе устроиться рядом, тут же зарываясь носом в шарф и жмурясь, будто это помогло бы согреться. Он не видит, кто залезает последним, лишь слышит, как хлопает дверь, и они, после минутной задержки, в ходе которой слышалось лишь посапывание Юнги да бормотание менеджера по телефону, наконец-то трогаются с места.       — Замерз, хен?       Горячее дыхание обжигает ухо, и Сокджин вздрагивает, тут же резко поворачиваясь к виновнику. Намджун извиняющеся улыбается, демонстрируя свои знаменитые ямочки, и почему-то заговорщически прикусывает губу.       Сердце Сокджина, кажется, начинает немного оттаивать, но — ох, к черту эти метафоры, когда его пальцы с трудом могут даже шевелиться от холода!       — Слегка, — Джин осторожно делает вдох через нос и тут же выдыхает через рот, заполняя теплым дыханием шарф и пытаясь хоть как-то согреться.       Намджун понимающе кивает, отводя взгляд.       А потом Сокджин чувствует.       Чужая рука аккуратно ползет между спинкой сиденья и Сокджином, ладонь ложится сначала на талию, крадучись подбирается к животу, находит там ледяные запястья и тут же сжимает, обдавая волной тепла. Намджунов большой палец осторожно гладит кожу, с каждой секундой уничтожая холод, запрятавшийся, кажется, в углу каждой клеточки тела.       Вторая ладонь Намджуна застегивает сокджинову куртку, и затем забирается под нее же, обхватывая чужие пальцы, а дыхание щекочет шею, и как-то все это близко и немного неправильно.       Сокджин млеет.       — Так теплее, хен? — хрипло шепчет Намджун.       ...а теперь его бросает в жар, и, черт возьми, спасибо, что за окном темно, а в машине никто не додумался включить свет, потому что кое-кому было бы определенно стыдно за свои алые щеки.       — Намного, — одними губами шепчет Сокджин и надеется изо всех сил, что ни менеджеру, ни водителю, ни храпящему под боком Юнги не понадобится прямо сейчас резко взглянуть на них.       Он готов поклясться, что чувствует улыбку Намджуна, но повернуться и посмотреть слишком страшно. Хватает его наглых лап под курткой.       — Это хорошо, — тянет лидер задумчиво.       Они едут до отеля в таком положении не сдвигаясь ни на сантиметр, и, когда менеджер бросает гордое "Приехали!", Намджун тут же поспешно высовывает свои руки из-под куртки и выскакивает из машины первым. Сокджина обдает холодом, от которого его так старательно избавляли всю дорогу.       Ему немного обидно, но он не признается в этом даже себе.

***

      Остальные отправляются спать, даже не ужиная — подъем в шесть утра, и выспаться было бы неплохо, и Сокджин абсолютно согласен. Идею потупить часок в душе придется отменить — Юнги злобно стучится в дверь и кричит, что еще немного, и он вынесет ее к чертям, и приходится выскользнуть в течении следующей минуты, натягивая верх пижамы на ходу.       Его комната довольно маленькая, но многого и не нужно, особенно, когда даже времени рассмотреть ничего нет. Сокджин сразу же вырубает свет и падает на кровать, чуть ли не застонав в голос от блаженства, которое растекается по всему телу, когда он вытягивается под одеялом. "Наконец-то", — проносится облегченное перед долгожданным забвением.       Проходит минута.       Вторая.       В голове абсолютная пустота, а сон так и не приходит. Бродит кругами, скрипит паркетом, нашептывает что-то ехидное на ухо, но не утягивает в свои спасительные объятия. Непривычно. Странно. А может, вина в музыке, которая негромко играет за стеной, кажется, у Хосока?       Ответ приходит мгновенно, стоит немного поразмышлять над ним.       Ладони. Руки. Пальцы. Теплые пальцы, которые так старательно согревали его какой-то час назад, потираясь костяшками о запястья.       И это...       Сокджин резко садится, морщась от внезапного осознания.       ...хреново, черт.       Он не позволяет себе приближаться к мысли, которая упорно грызет его сознание. И если продолжить пытаться уснуть, она обретет больше сил, чтобы навязчиво нашептывать что-то на ухо, поэтому... поэтому...       Поэтому Сокджин обнаруживает себя, бредущим через коридор на кухню без особой цели. Может быть, смена обстановки поможет ему?       На столе горит маленькая лампа, рядом с которой кто-то сидит, и Сокджин плетется к ней, как мотылек на свет.       Как мотылек на огонь. Потому что у стола на диване, закинув ногу на ногу и закусив карандаш, хмуро рассматривая что-то в блокноте, сидит Намджун.       "Вот дерьмо".       Интересно, успеет ли он повернуть назад, оставшись незамеченным?..       Не успеет, понимает Сокджин, когда Намджун, будто в замедленной съемке, поднимает голову, и уголки его губ моментально расползаются в улыбке и эти ямочки, они всегда были такими притягательными?       — Привет полуночникам, хен, — лидер приглашающе кивает на сиденье рядом с собой. — Не спится на новом месте?       Сокджин неоднозначно мычит в ответ, осторожно присаживаясь на диван, сохраняя разумную дистанцию в полметра. Намджун, кажется, на это вообще внимание не обращает, выписывая что-то в блокноте.       У него длинные смуглые пальцы, крепко сжимающие карандаш, и Сокджин, кажется, даже немного заглядывается. Руки — это всегда красиво. Руки творят, они рисуют, играют на музыкальных инструментах, спасают людей, держатся друг за друга, согревают...       Карандаш резко перестает двигаться, и Джин не сразу понимает, что в комнате повисает напряженная тишина, прежде прерывающаяся лишь звуком трения грифеля о бумагу. Сокджин задумчиво кусает губы, позволяя спасительным мыслям унести его куда-то в сторону прошедшего концерта, интервью, которое он толком не запомнил, завтрашнего дня...       Хлоп! — это Намджун громко закрывает блокнот.       — Хен, — хрипло говорит лидер.       Сокджин честно старается игнорировать все. Этот низкий голос, этот проникновенный взгляд, эти пальцы, которые цепляются за его запястья, эти губы, которые ползут по бледной коже...       — Что ты делаешь? — шепчет Джин, и воздух между ними уже практически искрит от сексуального напряжения.       — Честно? Не знаю, — бормочет Намджун, и от контраста тонов их фраз Сокджин вздрагивает. — Во мне пара часов изнурительных прыжков по сцене, несколько строчек для новой песни и бутылка чего-то алкогольного, что я стащил у Юнги, так что давай сделаем вид, что я просто очень пьяный, а ты очень сонный?       — Ты трезв, — Сокджин заторможенно наблюдает, как Намджун медленно придвигается к нему, сантиметр за сантиметром, не разрывая зрительного контакта.       — А ты сюда пришел явно не взбодриться, так?       — Так, — это он выдыхает уже в чужие губы. Вертящееся на языке "Ты же лидер, черт возьми" приходится проглотить, потому что сказать он ничего все равно не смог бы.       Может быть, все и правда можно спихнуть на сонливость, Париж и чужие горячие руки.       Может быть, иногда можно насладиться собственной ошибкой.

***

      Франция выворачивает их наизнанку, показывает все то, что они оба прятали, кажется, чуть ли не с предебюта.       У них есть несколько дней перед самолетом домой, в Сеул, и каждый своим свободным временем распоряжается сам: Тэхен тащит Чимина и Чонгука посмотреть на достопримечательности, Хосок планирует побродить по местным магазинчикам, Юнги собирается хорошенько выспаться. На самом деле, Сокджина не очень беспокоит, чем там будут заниматься все остальные — главное, чтобы вернулись в целости и сохранности.       У Намджуна все еще страшно горячие руки, и это главное.       Рано утром они накидывают пальто и выходят из отеля, нацепив маски на пол-лица, но, кажется, здесь особо никому до них нет дела. Французы слишком увлечены собой, своим городом и друг другом и, глядя на них, хочется поступить точно так же.       Намджун покупает дурацкий берет в ближайшей лавке и накидывает его на голову Сокджину, смешно задвинув его на нос, заставив хена заворчать и неуклюже поправить головной убор.       — Ты теперь похож на настоящего стереотипного француза, — смеясь, говорит Намджун. — Багета только в руках не хватает, и еще усов.       Сокджин закатывает глаза, но ничего не говорит, и позволяет свой неполный образ парижанина запечатлеть на память телефона лидера, а потом его снова хватают и тащат куда-то вперед.       Осенью здесь чрезвычайно красиво. Деревья, растущие на каждом шагу, пестрят золотыми, красными, желтыми цветами, пахнет дождем и свежестью, отовсюду слышен мелодичный французский, и Сокджину остается лишь мотать головой, пытаться запомнить каждый кусочек этого необыкновенного города да гадать, как он выглядит в другие времена года. Намджун на каждом шагу выдает факт за фактом о каком-нибудь доме, важном событии, французском деятеле — и как в нем столько информации помещается?       Они покупают кофе, который кончается слишком быстро, потому что пьют быстро и торопливо, пытаясь согреться — и напиток обжигает язык и губы, но не больше, чем поцелуй, которым Намджун ошарашивает не ожидавшего такого поворота Сокджина, затащив его за угол ближайшего дома и прижав к стене. Тот едва не роняет уже пустой бумажный стаканчик и, когда лидер, глупо хихикая, отходит назад, позволяет себе наконец-то тихо нецензурно выругаться.       — Не знал, что у тебя в лексиконе есть такие выражения, — Намджун в шутку толкает Сокджина за плечо, и тот фыркает в ответ.       — Ну я, конечно, не матерюсь как сапожник, не то, что некоторые...       — Эй, это было еще в предебюте!       — Но было же?       Они чувствуют себя безрассудными подростками, и это, наверное, все влияние чертовой Франции.       Закат наступает рано — на дворе уже ноябрь, и они встречают его, стоя на какой-то пустой улочке, обнаружив себя на окраине города. Небо из розового становится синим, пока не чернеет совсем, и температура понижается на несколько градусов. Сокджину намного теплее в пальто, чем было вчера в куртке, но он все равно нащупывает горячую ладонь Намджуна и чувствует странное удовлетворение, когда его кисть крепко сжимают, безмолвно говоря о чем-то важном и о том, чего, наверное, произносить вслух пока что не стоит.       Они бредут к автобусу, который довозит их прямо до центра, откуда идти до отеля — пятнадцать минут. Когда они, пытаясь не перебудить всех остальных, вваливаются в номер, их встречает хмурый Юнги и интересуется, где они пропадали весь чертов день. Намджун в ответ загадочно улыбается, а Сокджин отпускает какую-то дурацкую шутку про багеты.       — Чего кричите? — дверь в одну из комнат приоткрывается, и оттуда выглядывает Хосок, сонно щурясь. — Одиннадцать вечера, перенесите праздник на завтра!       Сокджин переносит на всю оставшуюся жизнь.

***

      Следующие несколько дней протекают также безумно, но прочно закрепляясь на пленке фотоаппарата, в телефоне, в памяти. Манящие улочки Парижа, утки в наполовину заболоченном пруду, смешно хмурящийся Сокджин со здоровым багетом в руке, Намджун, поэтично обматывающий свою шею шарфом, смазанная селка — кто-то из них в самую последнюю секунду потянулся за поцелуем, заставив дернуться руки второго...       Ими был исследован каждый уголок, исхожены все дороги, до которых они успели добраться. Впереди маячили Сеул, ответственность, роли старшего хена и лидера, а пока они были просто двумя влюбленными, которых судьба занесла в Париж.       В последние, утекающие сквозь пальцы часы в их личной Франции они никуда не пошли. На маленькой скамейке, на окраине города, где уже встречали закат, Сокджин целует Намджуна настолько нежно, насколько только способен, и он готов задохнуться, когда ему отвечают. По-настоящему.       — Это все Франция, — тихо говорит Джин, не разрывая зрительного контакта.       — Я знаю, хен.       — Честное слово.       Он, кажется, старается убедить больше себя.

***

      Заходя в самолет, Намджун последний раз мельком проводит подушечкой большого пальца по ладони Сокджина, посылает какой-то извиняющийся взгляд и спешит на свое место. По иронии судьбы, они, как и всегда, сидят рядом.       Всю дорогу до Сеула Джин терпит горький комок во рту и предательские слезы, застывшие на глазах.       Уже в машине, по дороге в общежитие, он вспоминает, как какую-то неделю назад Намджун сидел рядом, согревал его запястье и хрипло хихикал на ухо. И то ли злиться хочется, то ли плакать, то ли просто забыть.       "Зачем?" — вертится один единственный вопрос в голове, когда Сокджин ловит на себе тяжелый намджунов взгляд. Кажется, тот и сам не знает ответа.       Наверное, это все Париж.       Просто город свел их с ума.       Они старательно игнорируют друг друга несколько дней, избегают столкновений, но рано или поздно это должно было случиться, и они едва не врезаются друг в друга посреди ночи в темном коридоре, когда Сокджин идет за стаканом воды, а Намджун, кажется, снова шатается по общежитию без сна. Они стоят и молчат очень долго, пока Джин рассеянно теребит резинку пижамных штанов, а потом тишину прерывает голос лидера:       — Послушай, хен, я виноват...       — Мы не можем, — перебивает его Сокджин.       На душе становится невероятно тяжело и легко одновременно — он наконец-то отпустил давящую правду, которая тяготила его все это время, но лучше от этого, кажется, нихрена не стало. Наоборот — и к глазам снова подступают слезы.       — Все, что было во Франции...       — ...остается во Франции, — шепотом заканчивает Сокджин и буквально чувствует чужую горькую улыбку.       Намджун, кажется, хочет что-то сказать. Что идиот. Что безрассудный придурок. Что не знает, что на него нашло — но Джин лишь отмахивается. Слова не помогут.       Пора оставить их личный Париж на двоих далеко в прошлом. Стереть, сжечь фотографии. Заменить все простым сухим фактом: "мы просто хорошо провели время, как лучшие друзья".       Делов-то.       Жаль, что воспоминания никуда не денутся, и их нельзя выбросить в мусорную корзину — в голове нет кнопки "удалить", не предусмотрено. И эти чувства, которые топтали годами, и которые умудрились пустить корни, едва им дали хоть какой-то шанс, уже не вырвать из груди, как какие-то сорняки.       Но Сокджин обязательно постарается.