Выгребная яма

Среда. Ночь. Четвертая неделя. Всю ночь только и занимаемся тем, что незаметно перетираем веревки на ногах о лезвия колючки. Уходят часы. Освобождаются от пут только те, кто займется работой — массовая попытка освобождения привлекла бы слишком много внимания. Я аккуратно ослабляю крепление одного из витков колючки на опорах. Колючка и послужит мне оружием. День четверга. За штабом Солдат вновь устроил перепалку с Торчком — видимо, тот уже успел предаться своему нехитрому удовольствию, когда его оставили одного на посту — и теперь вернулся к яме. Я условился с остальными напасть на Солдата и Малого одновременно. Моя скрипка сыграет первой: они не нападут на Малого до того, как я начну действовать. В случае чего придется забить им их крики прямо в поганые глотки — никто не должен ничего услышать. Слишком уж высоки ставки. Солдат прохаживается из стороны в сторону, следя не только за нами, но и за окрестностями. Малой смотрит только на нас — и смотрит практически неотрывно. Медленными движениями бедер ослабляю путы. На одних предплечьях незаметно приближаюсь к заветному ряду колючки. Важно поймать момент. В учебке неоднократно говорили, что в такие моменты важно довериться инстинкту. Тяга к убийству у любого животного-де в крови, и надо разжечь ее и не давать ослабевать. Годы службы показали мне, где кроется ошибка таких суждений. Человек уже давно не то животное, чтобы убивать через инстинкт. Он разумен. Разумен, а потому убийство, на которое он идет, имеет осознанный характер. И источники у него другие. Хитрость, изобретательность, сила воли и... Злость. Солдат поворачивается ко мне полубоком, глядя на унылые барханы, тянущиеся до горизонта. У меня есть доли секунды, пока он вновь не обернется ко мне. Выверяю прыжок и встаю на получетвереньки. Срываю колючку с опор, рывком наматываю края на кисти рук. Лезвие вскользь проходит по ладони. ...На ее тыльной стороне выступает кровь. Капля начинает набухать. Прыжком миную два ряда колючки. Не сними я ее на первом ряду, точно не осилил такой прыжок. И Солдат превратил меня в решето. Он замечает меня боковым зрением, но вместо того, чтобы защищать голову, схватился за автомат. Надеялся опередить меня. Тщетно. Тонкая змея внахлест сдавливает его шею. Я подныриваю под ствол и оказываюсь за спиной. Подсечкой сбиваю на палубу, сильнее вгоняя проволоку в шею. Солдат хочет заорать, но не успевает — лезвия пропарывают артерии. Из горла рвется только сдавленный хрип. Проржавевшая темная кровь бьет прямо на песок. Солдат все борется за свою жизнь, и меня начинает разбирать ужас. В голову лезет навязчивая мысль, что я потратил на это уже слишком много времени. И что по мою душу уже идут Торчок и Шеф с оружием. Малой ведь не мог упустить мой прыжок из виду, он постоянно следил за нами. Не мог... В какой-то момент Солдат окончательно слабнет. Борьба за жизнь переходит в агонию. ...Капля крови на тыльной стороне ладони окончательно набухает и, сорвавшись, расплескивается по моему лицу. Вижу, как по небу мгновенно проносится мрачная тень. Сбрасываю остывающее тело с себя и поднимаюсь на ноги. Слышу слабый хруст. Толпа без единого звука навалилась на Малого, и сейчас кто-то сломал ему шею. Пленные обращают взгляды сначала на меня, а затем на труп палача с проволокой, вогнанной в гортань. Никаких эмоций. Их уже ничем не пронять. Ни тягой к убийству, ни спекающейся кровью, ни мутным, омертвевшим взглядом. Ужасы плена обратили их души в прах. Счет пошел на минуты. Укрываем и обыскиваем тела. Освобождаем остальных. Засыпаем кровь, смешивая ее с песком. С тела Солдата помимо АК-47 и связки бананов к нему я также снял две ручные гранаты и хороший боевой нож с массивной гардой. Его не видел ни на одной из пыток: ни своих, ни сержанта Коулмана. Палач знал толк в инструменте. Знал, что годится для причинения боли, а что — орудие только лишь смерти и никак иначе. Обнажаю лезвие. Пленные вереницей оцепляют полупериметр штаба, взяв под контроль вход. Если кто-то начнет выходить, то он сразу же попадет под огонь, а здание забросают гранатами. Наихудший сценарий. Даже если Шеф и Технарь будут убиты сразу же, Крыса наверняка услышит все и запросит помощь. И нас раздавят. Зная об этом, мы условились действовать без выстрелов, только руками, ногами и зубами. Но теперь приклады и штык-ножи автоматов все облегчат. Один из пленных осматривает комнату и показывает мне кольцо из большого и указательного пальцев. Все тихо. Прокрадываюсь к секрету Торчка с ножом на изготовку. Укуренный, он покачивается из стороны в стороны и глупо моргает. Не иначе как видит вокруг себя цветущую лужайку с розовыми понями. Обрываю трип ударом сверху вниз, и оставляю труп прямо там. На большее времени просто нет. Следую ко входу в штаб. Медленно оглядываю помещение. Шеф дремлет на шконке, оставив оружие у изголовья. Технарь сидит в наушниках спиной к нам. На столе перед ним поблескивает на солнце рация. Жестами прошу оставить Технаря в живых. Получаю кивок в ответ. Бесшумно прохожу вглубь комнаты, следуя прямо к Шефу. Пленные также вереницей минуют вход, берут спину Технаря на прицел. Тот даже не подозревает, что над штабом сгустились тучи. Мне остается уже пара шагов, как Шеф внезапно просыпается и вскрикивает. Бросает руку к поясу. Я рывком перехватываю ее и ломаю ему кадык тычком клинка. Лезвие пробивает горло насквозь. Оборочиваюсь к Технарю. Пленные сбили его на спину, сорвав наушники, и наставили оружие. Мычит. Пучит глаза. Как только я приближаюсь, ему освобождают рот. — Не убивайте! Прошу! Я ни в чем не замешан! — Технарь частит на фарси, глядя прямо на меня. Не удивлен. Он слышал мою речь. — Успокойся. Сделаешь то, что велю — сохраню тебе жизнь. Лишние смерти нам не нужны, мы лишь хотим выбраться. Поможешь нам? — Да... Да! Дай слово! Поклянись своим Богом! Правоверный мусульманин. Слова не играют роли. Если тебя захотят убить — убьют, даже поклявшись на могиле матери. Впрочем, если слово ускорит приближение цели, то почему нет? — Клянусь. Когда прибудет грузовик с припасами? — Через четверть часа. — Когда он придет, и твой сослуживец из секрета сделает запрос, скажешь ему, что все в порядке. Малейшая глупость — попадешь в историю. Все ясно? Технарь спешно кивает.

* * *

Спустя какое-то время рация издает хрип. Мы отключили наушники, чтобы слышать все происходящее. — Альбом-тридцать два, это Нора-девять, — произносит Крыса. Технарь сглатывает и смотрит на меня. Я вижу, как в его взгляде колеблется какое-то желание. От неясной тревоги руки разбивает дрожь, холодеет ниже живота. Он подносит микрофон к губам. Невольно переглядываюсь с пленным, держащим ствол автомата у его затылка. Сглатываю. — Нора-девять, Вас слышу хорошо. — Альбом-тридцать два, прибыл грузовой автомобиль. Позывной — Беглец-четыре. На пароль назвал корректный отзыв. — Пропускайте. Напряжение нарастает до предела. Прячемся под амбразурами окон, в пять стволов следим за подъездом к базе. За отведенную нам четверть часа мы успели спрятать тела и полностью засыпать кровь, но окажись я на месте старшего машины, то точно что-нибудь заподозрил. Отсутствие пленных на месте понять еще можно, пусть и с трудом — их иногда отвозили на работы, и в это время, я почти уверен, Солдат и Малой упивались халявой. Но отсутствие Торчка в секрете не поймет точно никто. Чтобы спастись всем, нам нужен грузовик. Если водитель или сопровождающий заметят что-то подозрительное, они развернут его. Единственный выход — ликвидировать их еще на подъезде. Иного не дано. Грузовик показывается из-за бархана и приближается к штабу, поднимая клубы пыли. Держим оружие наготове. Ждем. Проблема в том, что мы не знаем, как поведет себя захваченное оружие. Пристреливаться будем по ходу. Подпускаем снабженцев ближе. На расстоянии в сотню ярдов открываем огонь по лобовому стеклу. Тесное помещение штаба сразу же наполняет грохот выстрелов. Меня с непривычки глушит намертво. Звон в ушах. Четко, как на учениях кладу в кабину грузовика одиночные один за другим. После очередного выстрела внутри нее что-то лопается, забрызгав окна, но я все продолжаю стрелять. Проходит меньше минуты, как раздается холостой щелчок. Меняю магазин. Остальные тоже прерывают огонь. — Эй! Что у Вас там происходит?! — начинает рваться рация. Крыса явно обеспокоен. Направляю ствол автомата на Технаря. — Вымани его сюда. — Как? — Это не моя забота. Взгляд Технаря бегает из стороны в сторону. — На нас напали, — чуть подумав, произносит Технарь. — Мы отбили атаку, но снабженцы мертвы. — Что?! Мне запросить помощь? — Нет! Нет-нет! Я же говорю с тобой, все в порядке! Просто уведи грузовик! Медлит. Подбирает слова. — Нападавшие могли откуда-то знать, когда приходит снабжение. Поэтому и атаковали именно сейчас. — А... Хорошо, — голос Крысы звучит на порядок спокойнее. Технарь смотрит на меня, и я лишь усмехаюсь. Находчиво. Крыса высовывается из-за грузовика и аккуратно следует к водительскому месту. Встает на подножку. Дело за малым — мы вновь открываем огонь, но уже более прицельно. Крыса неловко дергается. Валится навзничь. Напряжение мгновенно спадает. Чувствую, что первый раз на последние минуты могу сделать полный вдох. Груз с души — ну или часть его точно.

* * *

— Ты...Ты поклялся. Да, я поклялся. И придерживаюсь стремления не разбрасываться словами. Но другие условия мы не оговаривали, да и просто будет глупо никак не перестраховаться. Технаря мы вырубаем ударом приклада и туго связаем одеждой по рукам и ногам. Уничтожаем рацию. Я оставляю ему нож. На точке достаточно еды, боеприпасов и сигнальных ракет. В крайнем случае путь на базу тоже всегда открыт. Твоя жизнь сохранена, слово я сдержал. А захочешь выжить — выживешь. Мы забираем у наших палачей на правах трофеев немало оружия, нашли карты. Впервые за долгие недели наелись, напились и обработали раны. Я не могу приободриться, хотя для этого есть все. Лицо одеревенело намертво, и мимические мышцы не подчиняются импульсам. Грудь сдавливает от рыданий. Хочется расплакаться, но внутри все уже пересохло до черноты. Чтобы претерпеть произошедшее здесь, я вытравил, выжег каленым железом из себя всю восприимчивость; все, кроме ненависти и горечи. И теперь сожалею об утраченном. Что-то подсказывает мне, что больше я не верну краски в жизнь. Тот, кто придумал поговорку "Время лечит", явно никогда не был на дне выгребной ямы.