Куриные кости и смерть

В тихом городе никогда не водилось чертей. По крайней мере, в нашем – за другие не ручаюсь, вдруг мы особенные. Поэтому, увидев в нашей забегаловке полную черную даму в ожерелье из костей и немереном количестве разноцветного – простите уж, другим словом это не описать – тряпья, мне стало страшно. Не то чтобы у нас было что воровать, или моя жизнь была мне настолько дорога, но все ведь возможно. А женщина, похоже, не испытывала никаких неудобств. Она важно прошагала к барной стойке, за которой я флегматично протирала бокалы – это действие позволяло мне представлять себя не владелицей заскорузлой забегаловки, а одиноким угрюмым барменом, который выбрал эту работу, потому что она не напряжная и платят прилично, а не потому что семейное дело больше некому держать на плаву. Женщина, брякая костями в колье, уселась на барный стул и посмотрела на меня так, будто я крайне плохо выполняю свои обязанности. -Чем я могу помочь, миссис? – я старалась говорить так, как будто передо мной совершенно обычный посетитель, но видимо, не очень удачно. Женщина наградила меня таким взглядом, как будто я только что произнесла самую глупую вещь, которую можно было сказать в этой ситуации. -Бренди, - прогрохотала она, смотря на меня исподлобья. Я вымученно улыбнулась и налила ей стакан, который она выпила одним глотком. Она молчала, глядя на деревянную поверхность стойки, а я попросту боялась спрашивать ее о чем-либо. Потом, наверное, я бы не смогла описать, почему мне было страшно рядом с ней - просто от нее волнами исходила тревога, резонируя от бутылок на полках и мутных окон, скапливаясь в комнате. Приглядевшись, я поняла, что кости на ее шее принадлежали курицам. От этого стало немного легче. Она заговорила, когда я уже собиралась налить ей следующий стакан бренди. -Ты изменилась, Веста. Я вздрогнула. Не потому, что она угадала с именем – меня звали совершенно по-другому. Потому что она говорила так, будто очень расстроена этими изменениями. -Прошу прощения, миссис, но вы, верно, перепутали меня с кем-то, - голос дрожал. Я надеялась, что она этого не заметит. -Всех обитателей этого места звали одинаково, так что не ври сама себе и сбереги от лжи меня, - она говорила так спокойно и уверенно, что я и сама на секунду подумала – вот ведь холера, меня и правда зовут Веста, и как я только могла забыть. Но это рассеялось, как только я отвела взгляд от женщины-бренди. -Тогда, возможно, я не из этих мест, - проговорила я, вновь начиная протирать бокалы. Женщина опять взглянула на меня, как на безнадежно глупую. -Ты не можешь быть не из этих мест, ты управляешь этой корчмой. Никто раньше не называл мою забегаловку корчмой. Если честно, я вообще первый раз слышала это слово, и не была уверена что оно не мат или какое-то оскорбление, но все равно улыбнулась. -Ладно, вы правы, миссис. Я из этого города. Но меня зовут не Веста. Мою мать звали как-то похоже, но она тоже вряд ли та, кто вам нужен. Веста – довольно нераспространенное имя, почему бы вам не посмотреть в архивах? Она отрывается от созерцания стойки, чтобы наградить меня очередным колючим взглядом. Мне начинает казаться, что я нравлюсь ей все меньше и меньше. -Как звали твою бабку? А как звали бабку твоей бабки? Можешь не отвечать, потому что я сама знаю – их всех звали Веста. И они все держали эту корчму, пока она не стала кабаком, а затем таверной, чтобы в итоге вновь превратиться в корчму. И упаси боже если это дьявольское колесо начнет вращаться дальше – твой муж построил ее не для этого. И снова в голове появилась уверенная мысль – эта кошелка права, черт ее побери, мой старик ведь всю спину надорвал, пока таскал солому на крышу, а потом палец себе отбил с этими скамьями – он ведь хотел тихонькое место, чтобы я могла спокойно с подругой посидеть, а не это все. Я замотала головой и вернулась к бокалам. Крыша никогда не была крыта соломой. У нас никогда не было скамеек. Все это неправда. -Боюсь, я не понимаю вас, - все эти галлюцинации выбивали меня из колеи. Я еле держалась, чтобы не выбежать через черный ход и словить первое попавшееся такси. Нет. Не сейчас. -Веста, - голос женщины стал почти ласковым. – Ты же меня знаешь. Сколько мы с тобой прошли, а? Сколько вместе с тобой закололи кур, ты ведь специально держала загон с ними, хотя ненавидела яйца, но все время думала – а вдруг придет, что же тогда к столу ставить? А как я приходила, так ты только и делала что ругалась – мол, мало кто ходит, да куры мне, небось, не по вкусу, больно щуплые в этом году, да и сама я в каких-то тряпках – такие уже три поколения никто не носит, а я вырядилась. И ведь ради тебя наряжалась, а ты все ворчишь да ворчишь – а я посмеивалась да забирала по кости с каждой нашей встречи, на память, так ты и на это ворчала. Ты ведь, Веста, одна из моих подруг осталась, из таких, кто больше раза за жизнь со мной говорил, да и тебя, видно, мозги подводят, а? Я слушала и будто падала в яму – мысли, образы, видения проносились передо мной ураганом. Да, как же она могла так поступить с ней? Надо скорее пойти во двор, куры то притихли, видно тоже ее помнят, да и налить ей бренди, а то что это я как будто не рада, не лишать же ее пойла из-за того что опять свои тряпки одела, хотя могла бы и принарядиться… Я вынырнула из этого из-за громкого крика. Спустя секунду осознала, что кричала я. -Меня зовут Мелани! Женщина притихла. И молчала так долго, что меня начала охватывать ярость. Затем, тихо-тихо, как будто от этого зависела ее судьба, начала плакать. Я не знала что мне делать. Сначала я так сильно злилась на нее за все эти слова, за все эти миражи, что появились, несомненно, из-за нее, что только хмыкнула. Но через пару мгновений, когда слепая ярость спала, я опешила. Мы, наверное, выглядели донельзя убого – плачущая старуха в разноцветном тряпье и растерянная женщина в фартуке. Из-за слез она как будто иссохла – темная кожа сморщилась, одежда безжизненно повисла на исхудалом теле, и как будто бы поблекла в своем многоцветии – точь в точь как умирающие цветы. -Эта прошмандовка могла хотя бы проститься, - прошелестела старуха, спустя долгие минуты тишины. – Но она ушла просто так, потому что устала жить, потому что ей захотелось выдохнуть все свои годы, о, нет, она подстраховалась даже на тот случай, если я решу вернуть ее – назвала свою внучку «одиночеством» на родном языке. Она ведь была моей любимицей, из всех кому я подарила бессмертие в имени и потомках, носящих его, о, побрали бы ее все черти ада, и что я буду без нее делать? Она все говорила и говорила – о том, как ей будет одиноко без бессмертных подруг, которые за всю жизнь перебрали сотни тел своих внучек и внучек их внучек, о том, как же она хочет проклясть Весту с ее чертовым уходом, о том, что не знает, что делать дальше. Я слушала ее, проникаясь чужим горем, утопая в ее одиночестве, с каждым мгновением жалея незнакомую мне старуху все больше и больше – и я была уверена, что это сочувствие отнюдь не напущенные ей миражи. Я осторожно достала из-под стойки пластмассовый контейнер с моим ланчем – запеченной курицей с рисом. Старуха подняла красные глаза и непонимающе взглянула на меня. -Твои тряпки и в самом деле выглядят так, будто их носили в прошлом веке. Но это не помешает нам таки съесть курицу, хоть она холодная и наверняка могла бы быть жирнее, - я грустно улыбнулась ей, подливая в стакан бренди. Она смотрела на меня целую вечность – как я открываю контейнер, раскладываю курицу на две тарелки, ставя одну из них перед ней, как подтаскиваю из-за стойки один из стульев, чтобы сесть напротив нее, и смотрела не отрываясь, пока мы обе ели курицу – донельзя сухую и пересоленную. И она могла бы молчать и смотреть на меня еще вечность – но она предпочла спросить. -Ты.. согласна стать бессмертной ради меня? Согласно жить в телах и мыслях своих внуков, не давая им и шанса быть рожденными? Быть не человеком, а именем сотен людей? Я убрала тарелки и достала два стакана. -Только если раз в жизнь я буду видеть тебя. Она усмехнулась и вылила остатки бренди в стаканы. -Так выпьем за это, моя новая вечная подруга. И мы выпили. И она ушла, взяв с собой одну куриную кость и мою смерть.