Вера в богов

Нас в комнате двое – я, с черными тенями под потухшими от усталости глазами, и она – дитя радости и счастья, пытающаяся укутаться в собственных волосах цвета морской соли и – я готов поспорить – такими же солеными от пролитых ею слез. Мне странно видеть ее такой – окуклившейся гусеничкой оливкового цвета, которая вряд ли порвет свой плен, чтобы стать лучше – сидеть взаперти своих прожитых лет легче, хоть и однообразно. Я закуриваю. Она отказывается. -Ты когда-нибудь задохнешься своим же дымом, если не бросишь, - хриплый голос прорезает тишину, но заканчивается предложение как всегда страшным в своем величии кашлем. -Если кто тут и задохнется, то уж точно не я, - бесцветный голос не ломает минуты безмолвия, скорее дополняет тишину, как слабый факел в чернильных казематах – лишь очерчивает тени. Хриплый смех отскакивает от стен, и в нем при большом желании можно услышать колокольный звон, который оживлял мертвое в былые времена. Сейчас же ей самой не помешало бы ожить. -Я не умру, ты же знаешь, - она закрывает глаза, как будто представляя себе свою смерть -возможно не здесь, точно не от всепроникающего кашля. Но ничем не лучше. Я качаю головой, принимая обреченный вид. Она не видит этого маленького спектакля – да ей он бы и не помог. Мы – хотя нет, вру, нет никакого «мы», только я и она – никогда не совместимые в одном слове, но иногда я забываю об этом, надеясь, что она не услышит мои громкие мысли – сидим в тишине, прерываемой только шорохом дыма о воздух, настаивая безмолвие, как вино, долго, очень долго – так долго, что, наверное, где-то успела появиться и умереть какая-нибудь галактика. Ей надоедает первой – или не надоедает, она, вроде бы, привыкла к тишине в последнее время. -Скажи, ты, уставшее существо, веришь в богов? Вопрос как нельзя странный – особенно в этой ситуации. Я поднимаю бровь и вопросительно смотрю на нее, ожидая столкнуться со стеной опущенных век, но она неожиданно внимательно глядит на меня своими глазами цвета прелой травы. Я выдыхаю очередное серое облако и задумываюсь. -Не то чтобы верю, но и в атеисты не мечу, - я не знаю, слышит ли она меня, потому что мне мой голос никогда не казался настолько громким, чтобы другие люди могли разбирать слова. – По мне так все боги – на одно лицо. Они появились, потому что людям было одиноко в этом мире – горстка только вышедших из пещер полуобезьян, наверное, представляла собой жалкое зрелище. Им было страшно. Странно. И они придумали себе, ха, покровителей. Больших и добрых полуобезьян, которые живут высоко и смотрят на них, и отгоняют от своих подопечных стаи диких волков, и швыряются белыми огненными палками, если их не слушаться. А потом полуобезьяны поумнели, и поняли, что старые боги для них слишком дикие. Решили, что эти дикие боги остались в лесах, а теперь за ними смотрят другие – умнее, сильнее, кровожаднее. И так раз за разом. Волна за волной в океане человеческого развития. Развивать новое, пока старое тихонько отмирает. И старые боги ничего с этим не могут поделать – цепляются как могут за останки староверов, но народ уже учуял движения в массах, и не хочет упускать новых больших и сильных покровителей. Она прерывает меня резким взмахом руки. Соляные локоны полились с ее плеч водопадами, обнажая оливковую плоть. -Не рассказывай мне то, что я знаю, уставшее существо. Уж кому как не мне знать про беспомощность, - она говорит не сердито, но так, будто бы подразумевала недовольство моими речами, но сил на эмоции не хватило. – Я задала один вопрос, и я хочу услышать один ответ. В былое время одной этой реплики хватило бы, чтоб люди начали теряться и сбивчиво пересказывать суть планируемого монолога. Но не сейчас. Не здесь и не сейчас. -Я к этому и веду, - еще один серый выдох. – И затухающие боги, как утопающие, потерявшие последнюю соломинку, тонули во всем этом – медленно, мучительно тонули. Первые поколения богов приходили в ярость, когда осознавали, что им прекращают приносить жертвы и возносить молитвы. Били по воде руками, разносились проклятьями, распугивая все убывающих паломников. А потом всевышние свыклись. Тешили себя надеждой, но в душе то прекрасно знали, что умрут тихо и без запахов благовоний – разжечь то некому. -Но зато как упивались они краткими мгновениями поклонения, - хрипло шепчет она, пытаясь восстановить свой кокон. Но даже шепча, она легко перекрикивает мои слова. – Как они вкушали дары поклонников, как смеялись в чертогах убитым иноверцам. -Да, ровно до того момента, когда понимали свою профнепригодность, - она фыркает. Этот звук больше походит на рык старой кошки, отгоняющей вездесущий молодняк. -Возможно, ты право, но и правды в твоих словах не слышно. Равно как и ответа на вопрос. Ты веришь в богов? Сигарета, израсходовав всю себя, была отброшена на пол. Я встаю - не для того, чтобы мой ответ обрушился на нее с высоты, а чтобы не сомневаться в собственных репликах. -Боги стары. Они уходящи. Они не имеют права на жизнь – боги регулируются людьми, исходя из их желаний. Я знаю, что ты имела в виду, когда спрашивала меня. И вот мой ответ – нет. Я не верю в богов, потому что они ничтожны и ни на что не способны. Я верю в людей – правда верю в них, и в то, что у них все выйдет так, как они хотят, а люди верят в богов, поэтому мне приходиться мириться с всевышними. Но знай – будь моя воля, я пришел бы к ним всем – к каждому бесхребетному цепляющемуся за человечество существу. Она смотрит на меня глазами цвета прелой листвы. Несколько сотен лет назад эти глаза были болотными и мутными, а в прошлом тысячелетии – зелеными, как первая родившаяся под небом трава. Она слушает меня, и мне очень жаль, что издержки профессии не дают мне право на чувства к клиентам. -Я пока считаюсь с ними, - продолжаю я, поднимая с пола рабочий инструмент. – Потому что люди с ними считаются. Но скоро ваше племя надоест мне, и надоест сильно. Тишину разбивает ее глухой – даже для абсолютной тишины донельзя тихий – смех. Она смеется, и в глазах на секунду появляется тот пронзительно-зеленый, который ей при рождении даровали люди. -Хотела бы я остаться и увидеть твой триумф над богами, - она уже не говорит, а откашливает слова. – Знаешь, чем дольше живешь, тем сильнее понимаешь, что ты, уставшее существо, право. Неудивительно с твоим-то стажем работы так рассуждать, - она замолчала на пару секунд, опустив голову и глядя на свои темные руки. – Но знаешь что? Я качаю головой. -У тебя не выйдет, - и ее голос, воюющий с диким кашлем, стал звучать холодно и яростно. – Мы вылезаем везде, где только можно. Ты наверняка видел этих ублюдков-техноидолов, из-за которых я с тобой и разговариваю сейчас. И они будут приходить еще и еще. Да, мы зависим от людей. Но, помяни мое слово, если люди создают нас осознавая что они делают. У тебя не выйдет нас выкосить. Нет, только не так. Последние слова стоили ей крови – она хлынула с приступом кашля на белые пряди и оливковые ладони. Смотря на нее, мне почему-то стало весело. Я улыбнулся и, опираясь на трудовой инвентарь, присел напротив нее. -Я прекрасно это знаю, - голос сливался с ее хрипами, но она слышит. Должна слышать. – Но скажи, что помешает мне истребить вас вместе с людьми, тем самым подрубив корни древу? Она замолкает на секунду, чтобы впериться в меня гневным взглядом. -Профессиональная гордость. И факт того что без людей кончаться сигареты. Я выпрямляюсь и вздыхаю притворно-разочаровано. Мне не понадобились бы сигареты, если не было бы богов. Она вновь начинает кашлять кровью, а я привычным движением перехватываю двумя руками инструмент и стараюсь замахнуться посильнее. -Твои последние слова были обращены ко мне, и они были про сигареты. Не самый худший вариант. Отточенные веками движения дают один результат – лежащее тело, отделенное от головы. Плоть и разум, разъединенные одним движением. Ничего нового, разве что у трупа пронзительно-зеленые глаза и ухмылка на окровавленных губах. -Ладно, ради тебя я подожду еще немного с холокостом. Но только потому, что ты ждала меня, - я достаю еще одну сигарету. Я прекрасно знаю, что она права – боги вылезают отовсюду. Но когда-нибудь я позволю себе роскошь перебить их и посмотреть, что получиться.