-Ты не видел сойку?

Ее лицо сейчас всего в паре сантиметров от моего, но это вовсе не смущает. Не то, чтобы мы с ней часто оказывались в таком положении. Просто она не умеет смущаться – не может покраснеть от неловкости, замяться, начать нервенно дергать рукава свитера или заламывать руки в приближающейся волне беспокойных оправданий – просто не умеет. И делать все это в ее присутствии кажется такой глупостью, если честно. -Ты не видел сойку? – она говорит, и голос ее так мелодичен, так переливчив во всех своих оттенках и нотах – а я уверен, что она поет даже когда говорит совершенно спокойно, потому что не петь она тоже не умеет – и непроизвольно качаю головой. Она принимает такой вид, будто я только что признался, что заметил, как птица превратилась в велоцираптора и ускакала в закат, истерически хохоча. -Этого не может быть. Она точно летела в эту сторону, ты обязан был ее заметить, - она свисает с дерева вниз головой, и ее длинные каштановые волосы, впутавшие в себя обилие веток, листьев и перьев самых разных видов, чуть-чуть не достают до земли. Я вновь рассеяно мотаю головой, думая, что она не похожа на остальных знакомых мне девушек с длинными волосами – те все время забирали локоны какими-то кусками железа, раскрашенного под цветы и что-то абстрактное, а когда не закалывали, то ходили с таким величавым видом, будто сам факт того, что они готовы тратить лишнее состояние на поддержание своих патл в более-менее адекватном состоянии, стоит им немалой доли уважения окружающих. И, возможно, всеобщего пресмыкания, но тут я не уверен. Она же… просто носила волосы, как будто это был еще один стой кожи на спине. Я к тому, что люди как-то не особо заботятся о коже на спине – есть и есть, да и у других тоже присутствует, так зачем лишний раз приукрашивать факт ее существования? Но, почему-то, не смотря на полное игнорирование со стороны обладательницы, ее волосы выглядели намного привлекательней всех тех замурованных в лаке причесок других девушек. И наверняка она об этом знала. -Наверное, ты просто невнимательный, - она пожала плечами, чуть поворачивая голову. Ее слова даже не звучали оскорблением. Она сказала правду, а на правду не обижаются. Я встретил ее впервые где-то год назад, и с тех пор она стала чем-то вроде деревьев в парке, после того как ты начал увлекаться ботаникой – всю жизнь сливаясь с фоном, она внезапно стала выделяться везде и всегда, как только ты узнал чуть больше, чем знал до этого. Наверное, у нее было имя – только вот я никогда не спрашивал. Как-то она обмолвилась, что имена стесняют, замыкают в своих цепях, и вот тебе уже кажется, что твои собственные ребра не дают тебе вырваться из пут имени. Имя – менее деловая версия серийного номера. Я запомнил. И с тех пор старательно пытаюсь забыть, как зовут меня. Мне не нужно было заглядывать в лица людей, чтобы отыскать ее – она всегда была этаким ярким пятном на серой ткани улиц, не смотря на то, что никогда не надевала ничего яркого. У нее были коричневые волосы. Коричневая одежда. Донельзя коричневые ботинки и просто невыносимо коричневые глаза. Ее можно было бы сравнить с пролитым на скатерть кофе, если бы не бесконечно-белая кожа. Иногда я думал, что она ходит именно в этом оттенке, потому что черный слишком сильно оттеняет неестественную бледность, а остальные цвета какие-то больно уж кричащие. Она никогда не кричала. -Может, пойдем смотреть на уток? Раз уж ты проворонил сойку, - говорит она, вытаскивая меня из раздумий. Да, утки. Она любила уток. Она вообще любила птиц, если уж на то пошло. Может, поэтому она со мной общалась – потому что я был похож на какую-нибудь цаплю или еще кого. Я кивнул в тот момент, когда она спрыгивала с дерева. Она все равно пойдет, чтобы я ни ответил, так что мое одобрение ей ни к чему – и так знает, что попрусь за ней. Я никогда не испытывал страсти к птицам – комки плоти и крови, облепленные перьями. Почти как люди, только меньше и кричат больше. Но она… не то, чтобы любила их, просто воспринимала как тех, кого нужно любить, хотя бы из вежливости или уважения. А птицы просто подлетали к ней, как к какой-нибудь диснеевской принцессе, а она прикладывала их клювы себе ко лбу, и почти невесомо касалась губами перьев. Я молча смотрел на это, понимая, что мое место совсем не рядом с ней – но она не возражала, значит, я не уйду. Не уйду, потому что только рядом с ней я могу забыть свое имя и сломать клетку собственных ребер, сжимающих душу. Я думаю, она прекрасно знает об этом, и потому позволяет ходить за ней. Мы продолжаем так делать изо дня в день – сталкиваться, как гонимые броуновским движением молекулы, и почти мгновенно отталкиваться друг от друга – хотя иногда мне кажется, что гонят только меня, а она нерушимо стоит на месте, дожидаясь, когда я снова приближусь настолько, чтобы можно было спросить про пролетающих мимо чаек или еще что-нибудь. И я не против, потому что что-то неумолимо изменяется в моей жизни. Я как будто все это время шел по изломанной, кривой спирали, центром которой являлась она. Утки послушно плавали по одним им известным траекториям по гладкой поверхности чего-то среднего между лужей и озером. Она стояла почти у самой воды, стояла и смотрела на птиц, как будто разговаривала с ними, не используя слов. -У тебя есть еда? Они хотят есть. Только не кидай им виноград, он быстро тонет и им сложно его отыскать, - опять говорит, но при этом поет она, наконец садясь на землю рядом со мной. Я послушно достаю из сумки хлеб и кидаю в воду мелкими кусками, лишь чтобы утки, сгрудившись вокруг него, флегматично крякнули два раза и вновь уплыли по своим углам озерца. Она мелодично вздыхает, и я не могу понять, что она чувствует. -Не бойся. Скоро все будет по-другому. Я не боюсь. Я никогда не ладил с птицами, и считал вполне нормальным то, что они отвечают тем же. Каждый раз, когда мы приходим на озеро. Каждый раз, когда ловим воробьев. А потом она внезапно исчезла. Неделю, может, больше, она просто не появлялась на улицах, в парке, у уток или еще где-либо. И, наверное, это было самое страшное, что когда-либо происходило со мной, потому что мне начало казаться, что я схожу с ума. Я начал замечать пристальные взгляды птиц за окном, когда пытался учить что-нибудь или просто убивал время. Понимал, что все чаще теряюсь, забываюсь, и люди все чаще теряют и забывают меня. Нет, это не было похоже на дешевые бульварные романы, где главного героя перестали воспринимать, и теперь он должен был вернуть свое место в мире. Это было скорее так, будто я сам становился окружающим миром, мебелью, стенами, бликами и полутенями. Я не был против. Я все чаще смотрел на птиц. В какой-то момент она нашла меня на дереве, сидящем в неудобной позе на разветвлении двух веток, смотрящего в глаза сойке. Хотя, наверное, это не она нашла меня, а я каким-то образом наткнулся на нее, не двигаясь с места. Мы долго молчали. Непозволительно долго, если уж на то пошло. Спустя какую-то вечность она протяжно вздохнула, и залезла на дерево рядом со мной. -Тебя долго не было. Я волновался, - проговорил я низким, хриплым голосом человека, который заговорил впервые за долгое время. Она недоуменно покосилась на меня. -Ты начал забывать, и я забеспокоилась. В кой то веки подумала о том, что тебе не очень полезно везде таскаться за мной. Попыталась уйти, но уже поздно, - она резко повернулась ко мне, и я увидел то, чего совершенно не ожидал – она выглядела растерянно. Именно с таким выражением лица люди начинают длинные и бессвязные речи, в которых часто фигурируют слова «Прости», «не буду», «не повториться», «правда», «очень жаль». Но она ничего не сказала. Просто наклонилась, прикоснувшись лбом к моим губам, и аккуратно, словно боясь ошибиться, дотронулась совими губами шеи. -Дева-птица. Меня зовут Дева-птица. И мне очень жаль, что я сроднила тебя с моими детьми. Прости, я могу сделать только это. Она медленно выпрямилась, и я понял, что ее волосы и вправду почти как вторая кожа – только не на спине, а на бурых крыльях, и это вовсе не волосы, а перья. И только увидев это, как будто в груди что-то лопнуло – ребра, сжимающие душу оковами самого себя, рассыпались в прах, развеялись по ветру от одного ее вздоха. -Я выпила твою душу вместе с именем. Я буду носить ее в своей груди. Как души и имена моих детей. А ты, - она больше не пела. Она говорила, говорила так, как говорит любой человек, но голос ее был прекрасен даже так. – Ты теперь никто. Я рассеяно взглянул ей в глаза и как во сне протянул руку к бурым крыльям и коснулся мягких, теплых перьев-волос. -Нет, - я говорил, но не слышал себя. – Я был никто раньше. Теперь я… все.