Последняя радость

      Тишина воцарилась под сводами часовни. Лишь свечи трещали да бросали отблески то на искажённое болью лицо старика Зигфрида, то на побледневшее, но не утерявшее свежей красоты, лицо Ротгера.       Старый комтур не мог поверить, не мог смириться с одной из самых страшных потерь в своей жизни. До хорошей, казалось, затеи, обернувшейся таким горем, у него была поддержка, была помощь, единомышленники и последняя надежда, что Бог всё-таки не оставил старика.       Но с первой каплей крови – крови Данфельда, пролившейся прямо у его ног – все былые уверения стёрлись, как со временем стирается камень на берегу моря. За считанные мгновения он потерял двоих. Днями позже, к ним присоединился третий.       Бедствия обрушились на голову несчастного старика, взор туманился, а рассудок брезжил на грани здравия и помутнения.       "Сыночек!.."       Снова и снова звал Зигфрид, чья душа полна была пустой надежды, что по-отечески любимый им Ротгер проснётся, откроет глаза, что трагедия забудется, как забывается страшный сон... Но этого не происходило. Лишь блики от свечей зловеще играли на лице погибшего, придавая ему выражение то упрёка, то горя...       Зигфрид грудью припал к гробу, пытливо вглядываясь в застывшее навеки лицо молодого брата. Ни звука, ни движения не исходило от него. Сомнений быть и не могло: некогда славный рыцарь был мёртв. Не имея сил даже заплакать, старик смотрел то на глубокую рану на плече Ротгера, то в его мёртвые глаза.       В этих глазах не отражалось ничего, кроме навсегда отпечатавшегося в них ужаса и безысходности.       И тут Зигфрид вспомнил... Вспомнил, как с отцовской любовью учил Ротгера премудростям боя, как поддерживал его, помогал ему. Как ходили они вместе в битвы и одерживали славные победы над ненавистным польским племенем... Не раз меч молодого брата разил неверных, разил врагов...       Теперь же его рука, отсечённая безжалостным ударом секиры поляка, уже никогда не поднимет меча.       – Сыночек... Услышь же меня...– вновь обречённо повторил Зигфрид, и голос его, негромкий и хриплый, задрожал.       Но задрожал не от скорби, а от досады. Горькой досады, вмиг обуявшей его сердце. Сколько деяний, сколько дел, сколько побед могло быть свершено, если бы не проклятое польское племя!       – Господи! Эти поляки забрали всё, что было так дорого моему сердцу... – процедил Зигфрид, окинув взглядом часовню.       И тут его сознание прорезала мысль: "Юранд!" Вот, кто станет последней связующей нитью между ним и Ротгером! Или нет... Конечно же, нет! Юранд не будет последним! За ним последует та самая девка, что причинила столько бед Ордену и Данфельду, что ныне предстал перед Богом! Вслед же за своей возлюбленной канет в преисподнюю и неугодная душа мятежного юнца, что осмелился посягнуть против воли самого Бога и одним ударом своей острой секиры лишил Ротгера жизни!       При этих мыслях лицо Зигфрида прояснилось. Не с молчаливой горестью, но с жестокой решительностью смотрел он на того, кого так привык считать своим сыном.       Старик припал к лицу Ротгера и прошипел ему страшные слова, что обещали его сыночку посмертную радость...       Даже очередной приступ удушья не сломил Зигфрида, он задыхался больше от счастья, что своими смелыми подарками сможет радовать душу молодого брата, что уже навечно упокоилась в Царствии Небесном.       Радость! Ах, последняя радость, своим сиянием разом ослепившая душу Зигфрида!..       И дух покойного Данфельда возрадуется, узрев гибель Дануты, что принесла ему столько горестей! И Ротгер!.. О, Ротгер, сколько счастья, сколько счастья ждёт его даже после смерти!       Не желая ждать и минуты, Зигфрид накрыл лицо погибшего плащом и быстрым шагом направился прочь из часовни. Огонь свечей подле гроба колыхнулся, словно оповещая о чьём-то присутствии. О, сыночек, ты ли это?