семья (самое дорогое, что есть в его жизни)

Хэнк думал, что Коннор — это настоящая катастрофа. Как оказалось, он чертовски ошибался, и настоящая катастрофа — это пять Конноров, похожих друг на друга как пять капель воды одного PH-баланса, которые нежданно-негаданно (счастье-то какое) свалились на его голову. Он и сам не понял, как это случилось. Просто однажды вечером, когда Хэнк сидел перед телевизором и болтал тёплым пивом в бутылке — после событий одиннадцатого ноября пить что покрепче ему резко расхотелось, равно как и играть в русскую рулетку, — а Сумо, развалившись всеми своими ста десятью килограммами на лежанке возле камина, мирно всхрапывал в полусне, в дверь постучали. Именно что постучали, как будто уже заранее зная, что после визитов одного небезызвестного андроида, присланного из Киберлайф (господи, как будто андроидов могли присылать откуда-то ещё), провод звонка был предусмотрительно выдернут из системы и теперь болтался бесполезным куском пластика на уровне прорези для писем. Хэнк и рад был бы подумать, что на пороге внезапно объявился Фаулер, решивший впервые за пять лет дёрнуть с ним по стаканчику виски в ближайшем пабе, вот только он воспринимал окружающий мир с позиции реалиста (пессимиста, на самом деле, но лишь последние пять лет), — так что обнаружить за дверью Коннора он был готов. Не готов он оказался к тому, что за спиной Коннора в густом вечернем сумраке увидит ещё одного Коннора. А за плечом того — ещё одного. И ещё. В общем итоге их оказалось пять — пять абсолютно одинаковых Конноров, пришедших к нему в полной уверенности, что Хэнк приютит их. Хэнк рассеянно кивнул (не выгонять же пацанят, право слово, под сыпавший с прошлого вечера снег) и как-то не успел подумать, что новым постояльцам нужно объяснить: им тут не богадельня, и рано или поздно придётся искать каждому свой дом. А те, по простоте только что обретённой души, решили, что приглашение действует, как в свадебных клятвах, «до гробовой доски». То есть ровно до того момента, как Хэнк не склеит ласты от увеличившихся в пять раз переживаний, потому что самим андроидам та самая доска (одна на всех пятерых) маячила, если только они сами лезли своими напичканными под завязку сложнейшими алгоритмами поведения, но всё же неразумными головами в петлю (одну на всех пятерых). С одной стороны, Хэнк понимал, что винить их он не может — андроиды знали лишь концепцию жизни, но не процесс, так что они стремились понять его всеми доступными им способами; с другой стороны, он не стеснялся в выражениях, объясняя одному из андроидов, загулявшему с Сумо по зимним улицам Детройта до критического переохлаждения систем, что надо хоть шапку надевать. А уж мастерством клеить трещины в пластиковых корпусах Хэнку волей-неволей пришлось овладеть (на полке аптечки в ванной и на кухне прочно обосновались пакеты с тириумом, тюбики мгновенного клея и руководство по техническому обслуживанию андроидов линейки RK). В тот злополучный (или нет) вечер, когда андроиды все впятером объявились на пороге его дома, отличить их друг от друга и сказать, который из них настоящий Коннор, было задачкой посложнее проблемы разрешения — потому что тогда, ещё не придумав себе имён, они все были Коннорами. Идентификацию по имени Хэнк поставил им первоочередной задачей, сформулировав всё проще: — Либо называйтесь по-разному, чтобы я вас хоть как-то различал, либо выметайтесь нахрен. Наверное, так чувствовали себя все отцы двойняшек, тройняшек и далее по счёту — неуверенно, каждый раз со страхом понимая, что в любой момент можно перепутать совершенно одинаковые лица. Но со временем Хэнк привык — а может, андроиды сами стали сильно отличаться прорезающимися, как коренные зубы, характерами (это девиация так работала или они сами чего набирались из окружающего их мира, Хэнк знать не знал, да и не особо стремился, если уж начистоту). При своём имени остался только тот Коннор, который встретил Хэнка перед особняком Камски. Модель следующего за ним порядкового номера взяла ирландское имя Колин — у него, в самом деле, веснушек на скулах было больше и в глазах иногда искрами проступал зелёный крап. Кристиана Коннор пробудил первым из прочих своих двойников, потому что в том уже сидел вирус девиации, переданный прямо перед тем, как система слетела у него самого. Келли не хотел называться строго мужским именем, потому что не определился с гендером, так что выбрал универсальное имя. Последний из пятерых, тот, который притворился Коннором, взял Хэнка в заложники и чуть не похерил на корню миссию Коннора по пробуждению собратьев в складах Киберлайф (и которого Коннор сначала вырубил ударом по затылку, а потом подверг девиации уже после того, как склады опустели), категорически заявил, что хочет называться Константином — и Хэнк, кажется, даже не удивился. Кажется, он уже вообще ничему не удивлялся. Хэнк не особо понимал, зачем Киберлайф нужно было создавать несколько версий модели-прототипа, но, раз сделали, значит, причина на то была. Только потом Коннор (который Келли) рассказал, что функциональные копии хранились в лабораториях Киберлайф на случай, если первый прототип будет уничтожен в ходе выполнения задания. Трансляция и запись памяти велась с опозданием в десять-пятнадцать минут даже с условием того, что скорость передачи данных между моделями RK800 превосходила самое мощное из известных интернет-соединений — Потоковую ветку Киберлайф, где максимальная скорость колебалась в районе шести-семи зеттабайт, — просто потому, что структура информации по своей сложности превышала обычный бинарный код в несколько сотен раз. Поэтому и терялись фрагменты памяти. Хэнку не нужно было разжёвывать, зачем именно пацан ему это рассказал — ему всё ещё снились в кошмарах размётанные по хайвэю на несколько миль вокруг конечности, белые с синим, голубые пятна на собственных ладонях и почти невесомая тяжесть изрешечённого пулями тела. Он видел смерть Коннора дважды (дважды упрямый андроид кидался сломя голову туда, куда его никто не просил, но в первый раз Коннора вела его чёртова программа; во второй же он действовал ей вопреки), и, как оказалось, мог увидеть ещё раз пять. На самом деле, Хэнк был рад как не в себя, что ему не пришлось это увидеть — а расплату в виде пяти андроидов он как-нибудь, да готов был перетерпеть. Справляться с одним Коннором у Хэнка с грехом пополам, но получалось; пятеро же стали для него чем-то сродни природному катаклизму (торнадо, землетрясению, цунами, извержению вулкана и лесному пожару, взятым воедино и сжавшимся до размеров его гостиной). В доме Хэнка сразу стало тесно, казалось, что андроиды успели расположиться на любой доступной горизонтальной поверхности — при условии, что с таким же успехом они могли переходить в энергосберегающий режим и стоя, — включая ванную, диван в гостиной, его собственную кровать и даже лежанку Сумо, которую тот, что интересно, без особых возражений разделил с Крисом. Если бы кто сказал Хэнку заранее, что этот вечер — последний в спокойной жизни холостяка и почти-уже-бывшего алкоголика, он бы ради такого случая достал подаренный когда-то шерифом округа калифорнийский бренди. Наутро Хэнк, залетев в участок на пару минут раньше начала рабочего дня, кинулся разделить новости (числом в пять живых душ андроидов) со старым другом; Джеффри слушал его внимательно, качал головой и всячески изображал интерес на лице — но, стоило Хэнку прерваться, чтобы перевести дух, как старый друг на серьёзных щах выдал ему: — В белой горячке чего только не привидится, Хэнк. Иди-ка ты лучше домой, проспись, и завтра возвращайся на работу в самом скверном расположении духа, на которое способен — ты мне тут нужен стажеров пугать, а не сказки рассказывать. Хэнк чуть воздухом не подавился; а спустя ещё час запихивал андроидов одного за другим в кабинет капитана полиции и наблюдал за вытянувшимся лицом Джеффри, которому оставалось разве что достать платочек и подвязать отпавшую челюсть — сама по себе она держаться отказывалась. А Коннор, Колин, Келли, Крис и Константин озирались вокруг с невозмутимым спокойствием в одинаковых глазах, как будто этот кабинет им видеть не в новинку. Собственно, вспомнил Хэнк, так ведь и было. Все пятеро с тех пор работали в Департаменте полиции Детройта, и хорошо, что хотя бы одевались по-разному: Колин носил человеческую офицерскую форму (униформа Киберлайф успешно вошла в список запрещённых националистических знаков наравне со свастикой и белыми колпаками Ку-клукс-клана, так что полиция избавилась от неё в первую очередь), Крис предпочитал джинсы светлых цветов с майками, Келли не всегда знал, мужчина он или женщина, поэтому для него в порядке вещей было носить как строгую юбку ниже колен, так и форменные брюки; Константин надевал кожаную косуху, в наглую отжатую у Хэнка со словами «вам она всё равно мала, лейтенант», и тёмные джинсы; и только Коннор оставался верен своему классическому костюму, теперь, правда, без всяких опознавательных знаков в виде треугольников и повязок. Количество преступлений против андроидов, вдруг резко возросшее с тех пор, как новую расу признали официально, требовало присутствия как раз андроидов-детективов, так что все пятеро пришлись как нельзя кстати. Людей и в патрули, и на расследования в паре с ними сперва отправляли обязательным пунктом — и никто, ни один человек во всём чёртовом участке не протестовал против этого так, как Рид. Засранца Гэвина натурально трясло от злости каждый раз, когда в поле его зрения появлялся Коннор, ещё даже до ноябрьского митинга андроидов; а сейчас их было пять, похожих один на другого как копия с копии для непривычного взгляда — Хэнк мог себе представить, каково ему было сейчас созерцать всех их одновременно (и не то, чтобы при этом в душе Хэнка просыпалось что-то, похожее на сочувствие, потому что он и не собирался ему сочувствовать). Рид активно пытался агитировать весь участок против андроидов, но попытки одна за одной проваливались, ведь никто не хотел прослыть расистом только из-за того, что Гэвину не нравился Коннор. И это злило Рида ещё сильнее. Заткнулся он только после того, как получил неиллюзорного леща — натуральный удар натуральной рыбой по своей натурально гадкой физиономии — от Келли, которая как раз в тот момент должна была отправиться с ним на место преступления (после никто уже не слышал от него возражений ни против андроидов, ни против смешанных гендеров, да и вообще долго зараставшие дёсны сослужили всему участку добрую службу). Холостяцкая берлога Хэнка, и до того с трудом вмещавшая его и Сумо, теперь уже никак не подходила для мирного сосуществования пяти андроидов, одного человека и одной собаки, на что Хэнк не упускал возможности пожалиться Фаулеру — обычно на кухне после утреннего инструктажа или вечером (а чем ещё скрасить ожидание, пока Коннор, Крис, Келли и Колин — Константин предпочитал добираться на своих двоих — загрузятся в его олдскульный седан), а то и при получении дела. Фаулер слушал его месяц, а потом однажды утром приволок ключи от нового дома, сказав, что вытряс жилплощадь побольше на основании как раз недавно запущенной правительством программы жилищной поддержки андроидов. Хэнк не спрашивал с него подробности, потому что к этому времени он хоть в парке готов был ночевать, лишь бы пару часов провести в одиночестве, вот насколько тесно теперь жилось в его доме — а вот Сумо такое настроение хозяина не разделял. Престарелому псу перепадало куда больше ласки, чем когда они коротали дни вдвоём, так что он предал свой меланхоличный характер и с удовольствием принимал участие в играх, которые затевали для него андроиды, обычно Коннор в паре с Крисом или Келли. Хэнк должен был предположить, что на пятерых андроидов, обретших не так давно вкус к жизни, одного пса не хватит. Коннор просил купить ему рыбок. Колин — кошку. Келли нравились попугаи. Крису — хомячки. Константин же настаивал на питоне или какой-нибудь ядовитой змее, и обещал, что будет кормить её хомячками Криса, чем неизменно доводил того до белого каления (андроид реально весь белел, сжимал руки в кулаки и начинал стрекотать что-то угрожающее почему-то на китайском, который Хэнку иногда переводил сидевший рядом Коннор). До того, как Джеффри вручил ему новые ключи, Хэнк ещё мог отбивать бесконечные атаки на его сердобольную душу тем, что в его доме ещё только зверинца не хватало. После эта отговорка уже не работала. Дом, располагавшийся на самом берегу реки Детройт в районе Дэлрея, обнесённый живой изгородью с растущим у крыльца рододендроном, своими широкими окнами и строгой крышей напоминал больше особняк начала нулевых, чем современные постройки. В нём было три хозяйских спальни, две гостевых, совмещённая с кухней гостиная с видом на реку, гараж под развалюху Хэнка и место под мастерскую, где можно было бы чинить андроидов. И ещё — крохотная оранжерея, которую сразу облюбовал Келли (заявив при этом, что, помимо попугаев, ему ещё нравятся тропические растения, и именно здесь он и будет их выращивать). Так что теперь Хэнк вынужден был уживаться не только с пятью андроидами и собственной собакой, но ещё и с парой морских свинок, кроликом, кошкой непонятного помойного вида и кошкой явно аристократических кровей, целым аквариумом живности на целых две сотни литров объемом, двумя террариумами — с тарантулом и с королевской коброй — и стайкой разноразмерных попугаев количеством в почти десять штук. Андроиды разве что от счастья не светились (не полностью, по крайней мере, ведь лампочками на висках они и так перемигивались между собой денно и нощно, Хэнк даже научился немного читать этот их странный язык), обследуя новое место обитания. В этом доме им всем жилось совсем неплохо: у Хэнка снова появилось личное пространство, в которое он, если настроение позволяло, мог пускать своих пацанят — а мог и не пускать; у каждого из андроидов теперь тоже была своя комната, а по вечерам они собирались в гостиной перед пустой белой стеной, на которую Хэнк направлял луч старинного проектора, откопанного среди хлама на чердаке, и смотрели чёрно-белые фильмы. А ещё андроиды — Келли и Крис, Колин и угрюмый Константин, и, конечно, Коннор, все, как один, — завели дурную привычку приходить к Хэнку в кровать, и хорошо ещё, если только по одному за ночь; бывали отнюдь недобрые утра (а может, всё же добрые), когда он просыпался в окружении всех пяти здоровенных лбов, облепивших его со всех сторон. Колин обычно подбирался под правую руку, но ложился спиной; Келли падал на него сверху и закидывал руку на плечо Хэнку; Константин неожиданно обнаружил в себе восприимчивость к тактильным контактам, поэтому устраивался у левого бока и обхватывал Хэнка руками и ногами, как коала; Крис любил положить затылок Хэнку на живот, да так и вырубиться; а Коннор, придя, видимо, позже всех, ложился на спину слева от Хэнка, не пытаясь забраться на него — но цеплял пальцами ладонь Хэнка и крепко сжимал её в своей, отключаясь на ночь. Бывали утра, когда Хэнк просыпался в окружении всех пяти андроидов, одинаковых, как могут быть только искусственно созданные машины, но в то же время непохожих друг на друга, как бывают только живые люди. В такие утра Хэнк понимал, что, как бы там ни было отныне и впредь, эти пятеро были — и есть — его семья (самое дорогое, что есть в его жизни).