Цветы на крыльце

      У меня нет определённого дня. Я приношу их тогда, когда испытываю обострённое чувство благодарности. После этого действия мне всегда становится чуть-чуть легче. Все те эмоции, мысли и чувства, которые как пчёлы роятся внутри меня, на короткое время стихают. Я могу спокойно делать свои дела, заниматься простой бытовой рутиной. Бытовой рутиной – это всегда было для меня желанным будущим: жить тихо и размеренно, спокойно. Но по факту оказалось, что я не приспособлен к жизни без войны. Ребёнок, выросший на поле битвы, не может жить мирно, ему не хватает сражений. Естественно, будучи человеком адекватным, я не собираюсь разжигать войну дабы избавиться от скуки. Но день за днём скука превращается в жгучую тоску. Выходя на улицу мне кажется, что дементоры всего мира собрались над моей головой. Холодный пробирающий до костей ветер, серость, дожди. Нет, это не Лондон – это безысходность. Только своего рода подношение приносит мне душевное спокойствие и облегчение. Я приношу ему на крыльцо цветы каждый раз, когда мне больно дышать – каждый день.       Сегодня очередной дождливый и холодный день. Выходя из маленького магазина, в котором я уже давно стал постоянным клиентом, мне приходится вернуться в магический мир Англии. Я не хожу в магазины в волшебном мире, не покупаю там цветы и практически не общаюсь с людьми. Но тут можно не уточнять - я стараюсь не общаться с ними в принципе.       В моей руке сейчас очередной цветок. Я не знаю какие он любит цветы, я не знаю любит ли он их вообще. Я просто должен это сделать для обретения гармонии - это практически утренний ритуал самоудовлетворения, весьма своеобразный ритуал. Помню когда первый раз зашёл в цветочную лавку на углу улицы, продавец спросил кому я беру цветы. Я ответил, что тому, кого безумно уважаю, а продавец стал рассказывать мне о значении цветов, о том, что они обозначают на особенном, их собственном языке, о том что значит их цвет и даже количество. Тогда я был сбит с толку и решил взять любой цветок, лишь бы не думать лишнего. Он был прав, я вообще не любитель думать.       Каждый раз я несу ему один цветок. Просто потому, что мне так удобно. Цветы я выбираю разные, не пытаюсь ими что-либо сказать. Единственное, что я никогда не покупаю – это Лилии, думаю, они могут причинить ему боль.       На тёмной, пошарпанной двери маленькая табличка «Северус Снейп». Не поднимаясь, оставляю на ступеньках цветок и развернувшись иду вверх по улице, наслаждаясь ледяным ветром, который практически выдувает из моей головы все возможные мысли вместе с мозгом. Иногда мне кажется, что стоит мне подойти к его двери, как она тут же откроется и явит мне своего хозяина. Но этого не происходит ни в первые дни моего «подношения», ни через месяц, ни через год. Да, прошёл уже год. Первый раз я принёс ему цветок в начале прошлой осени, в тот самый день, когда обычно уезжал в Хогвартс. Прошлый год был очень тяжёлый, нужно было адаптироваться под мирную жизнь и в первый раз за долгие годы не ехать в школу. И с самого первого дня я не выдержал. Я знал, что он тоже не вернулся преподавать, знал, что он отказался от своего места, не хочет больше находиться там. Думаю, ему гораздо лучше, чем мне, он получил желаемый покой, а я всегда считал Хогвартс своим домом. Несмотря ни на что, я всегда хотел туда вернуться.

***

      Листва уже облетела с деревьев, становится значительно холоднее. Я поднимаю воротник пальто, стараясь спрятаться от морозного ветра, и прячу правую руку в карман, в левой сейчас снова цветок, на этот раз голубого цвета. Голубой у меня, как и у большинства, ассоциируется с холодом, нет ничего более прозаичного.       Раньше я и подумать не мог, что буду каждый день идя на работу нести ему «подарок». Помню, на первых двух курсах я боялся и злился на него, хотя злость переросла в моё повседневное состояние. На средних курсах я злился на него ещё больше, из-за того-что думал о нём чаще, на последних я злился на него и себя за то, что ошибся, считая его лучше, чем он был, а после войны уже только на себя за то, что не поверил и не доверял ему. Это слишком запутанно, но я попробую объяснить: в самом начале он меня пугал, я не понимал почему профессор пылает ко мне такой ненавистью, он поступал со мной, как мне казалось, несправедливо, я злился на него за это. На третьем и четвертом курсе я стал замечать что-то в его взгляде, я по долгу смотрел на него во время уроков зельеварения. Мне казалось, что в те моменты, когда он был увлечён своими делами, проверками домашних заданий или составлением очередного жуткого пойла, он менялся, как будто вся та наносная злобная оболочка спадала. Но стоило ему поднять на меня глаза, как ком в моём горле возвещал о том, какой я дурак, я злился на него, потому что он притягивал к себе мои мысли, влезал в мою голову и даже сны.       Тогда, в самом начале переходного возраста, мне часто снился профессор.Это не были грязные и пошлые сны: я видел его глаза, как они менялись, как он, смотря на меня, не становился злобной фурией. Я видел его улыбку, хотя и не был уверен, что это реально, и до сих пор не знаю умеет ли он улыбаться. Но тогда, в моих снах, он улыбался. И, только от этого просыпаясь утром, я видел, как Рон, смеясь, смотрел на мои пижамные штаны, а я отшучивался, мол это на МакГонагалл.       Шли годы, на пятом курсе я влез в его воспоминания, после чего не смог перестать думать о нём. Уроки окклюменции были невыносимо тяжёлыми, но я ждал их, я мечтал о них. Оставаясь наедине с профессором, уже осознанно восхищаясь его выдержкой и спокойствием, не принимая близко к сердцу его обвинения и оскорбления. Я уже не верил в его отрицательное амплуа. После того, как я увидел те воспоминания, которые он прятал, которые скрывал, я начал полностью погружаться в одержимость профессором. В следующем году единственное, что помогало мне отвлечься – это учебник Принца. Моя мания по Снейпу начала немного утихать. Она не пропадала, просто стала причинять чуть меньше боли. Читая учебник, я не мог понять, почему я испытываю всю ту же тягу к профессору. Возможно это было из-за того, что учебник был по его предмету. И когда я снова и снова перечитывал записи Принца, мне хотелось увидеть Северуса.       Ходя иногда ночами по школьным коридорам, я знал, что преподаватели их периодически патрулируют, и мне хотелось, чтобы меня поймали. Хотелось быть пойманным им. Бывало я останавливался напротив двери в его комнаты и стоял там, пока ноги не начинали замерзать. Случалось даже, что он выходил оттуда или наоборот заходил к себе. А я, тихо затаив дыхание, стоял на расстоянии вытянутой руки под мантией невидимкой. Я чувствовал себя сталкером, но это не было причиной перестать следить за ним. Иногда я объяснял себе это тем, что хочу всегда быть уверенным в том, что он не замышляет чего-либо против нас и меня в частности. Но это было не так - мне жизненно важно было увидеть его. Так мои напряжённые и оголённые нервы приходили в относительное состояние покоя. Со временем мне стало этого мало и я безумно сильно хотел его коснуться, но это уже было за гранью моих возможностей. Я бы не посмел даже под мантией дотронуться до профессора, как минимум потому, что меня бы оглушили смертельным проклятием за долю секунды. А во снах все мои желания становились реальностью: я касался его так, как мне этого и хотелось, мог обнять его, скрываясь под мантией. Я мог дотронуться губами до его рук - это казалось мне самым прекрасным и самым интимным. Мне не снились поцелуи с профессором, наверное, потому что мне всегда казалось, что этого не может происходить даже во сне. Он был для меня идеальным образцом для подражания, тем, кого я даже в мыслях не мог унизить. А что-то более откровенное, чем прикосновение губами к его рукам, казалось мне невероятно унизительным.       После смерти Дамблдора и раскрытии сущности Принца, мой мир пошатнулся. Я не мог поверить в то, что Снейп, тот самый мой Снейп, мог это сделать. Я искал оправдания, мотив, что угодно, только бы не винить в смерти великого мага свою манию. Но потом, начался год скитаний и поисков, каждый день я говорил с людьми, которые винили в смерти директора Северуса, каждый день я думал о том, что это он виноват в том, что Дамблдора не стало. Я злился, безумно сильно злился на него за то, что он предал мои мечты, хрупкое доверие и уверенность в его безграничной благородности. И я ненавидел себя за то, что поверил ему, за то, что все мои мысли были только о профессоре зельеварения, об убийце.       Сейчас я не скрываюсь под мантией, но и не оставляю посланий, я лишь приношу на его крыльцо цветы. Каждое утро кладу их под потёртую дверь и иду на работу. Я не знаю, в курсе ли он того, кто приносит их, но мне достаточно и того, что он их принимает. Ибо, если бы он в лоб спросил меня, что я хочу, вряд ли бы я смог ему вразумительно объяснить, что пределом моих мечтаний с самого Хогвартса остался поцелуй его руки. Я слишком романтичен и сентиментален, однако, у каждого есть грязные мысли и мечты о ком-то, чем я хуже других? За исключением только того, что мои мечты омерзительны лишь для меня самого, они не пачкают мой объект обожания, только бьют по моей самооценке.

***

      В день Хэллоуина я купил чёрно-оранжевый цветок. Да символично, да примитивно, да мне так захотелось. Это не праздничный день и на работе у меня не было выходного, так что я, как и обычно, принёс подарок на крыльцо, и пошёл прочь своей привычной дорогой. Иногда мне кажется будто кто-то провожает меня взглядом. Хочется надеяться, что это профессор во время завтрака смотрит на меня из окна кухни или гостиной, что это его взгляд трогает мои плечи, а не взыгравшая паранойя.       В Министерстве Магии тишь да гладь, большую часть времени я провожу за разбором документов о нарушении каких-либо действий: неправомерное колдовство, ущемление прав магглов, нарушение соглашения с бывшими пожирателями смерти, и так далее и тому подобное.       В день тыкв, свечей и детских вымогательств за окном моего кабинета разыгрался сильный шторм. Вода стекала по стеклу, будто дождь решил в один момент смыть весь город в море. Не могу сказать, что в душе я был с ним не согласен. Постучав, в дверь вошла Гермиона:       – Гарри, ты занят? Можно?       – Можно, заходи, – я отвлёкся от пустого созерцания разводов на оконных стёклах.       – Приходи сегодня к нам с Роном на праздничный ужин. Я сделаю тыквенный пирог, Рон запечёт курицу. Будет здорово и вкусно, – это был и вопрос и приглашение. Она знает, что я часто отказываюсь от праздников жизни. Но сегодня мне до головной боли не хотелось оставаться одному.       – А алкоголь будет?       – Принесёшь – будет, – она улыбалась. От этого стало чуть теплее, казалось, больше не дует в загривок сквозняк из окна.       – Принесу.       Пирог и курица были действительно очень вкусными. На столе стояли свечи, тарелки сами собой улетали в раковину и принимались там плескаться в воде. Гермиона разлила огненный виски по стаканам и протянула один из них мне.       – Хреново выглядишь, – сообщил Рон после первого глотка.       – Могло быть и хуже.       – Джинни спрашивала про тебя, – его тон был немного смущённым и извиняющимся, он смотрел в свой стакан и крутил пальцами салфетку. Я знал, что ему не нравится поведение собственной сестры, хотя ничего плохого в нём и не было. Она всё так же была влюблена в меня, вот только я в неё не был.       – Всё в порядке, Рон, – я действительно не считаю, что здесь есть что-то особенное, что-то стоящее серьёзного внимания, – Я не достоин её любви и времени. Думаю, рано или поздно она это поймёт.

***

      Сегодня выпал первый снег. Сильнее натягивая на лицо шарф и поднимая воротник, я подхожу к цветочному магазину, который уже минут пятнадцать как открыт. Напротив небольшого окна, как и всегда, сидит мужчина с седыми волосами и опущенными вниз уголками глаз. Он мне напоминает вечно грустного пса, не помню, как он называется, но он такой же печальный, медленный и вероятно добрый. Мне нравится этот магазин с большим выбором, всегда свежими цветами и глазами продавца, что в такой холод остаются теплыми.       – Доброе утро, молодой человек, – тихо, мягко и с улыбкой, это успокаивает. – Что сегодня предпочтёте?       – Что-то, – хрипло бросаю я, как обычно. Перед глазами оказываются небольшие белые цветы, напоминающие мне сегодняшний снег, что уже растаял на моих волосах и теперь мокрой лужей просачивается на мою шею. – Можно мне один, – бесцеремонно указываю пальцем на выбранный цветок. Продавец, грея всё той же доброй улыбкой, вытаскивает его из общей массы и протягивает мне. Я кладу в его ладонь оплату и разворачиваюсь к выходу. Не могу сказать, что я чувствую угрызения совести, но всё же на выходе скомкано бросаю «спасибо, хорошего дня».       Я не знаю название этого цветка и мне это совсем не интересно, но я уверен, что профессор его точно знает. Он знает названия всех цветов, что я ему приношу. Он знает всё, всегда всё знает.       Я каждый раз думаю о том, знает ли он обо мне, и каждый раз не могу на это ответить. А хочу ли я, чтобы он это знал? Вот и сейчас, подходя к его крыльцу, снова наклоняюсь и опускаю цветок на верхнюю ступеньку лестницы. Я хочу, чтобы он вышел, схватил меня за руку, накричал на меня, сказал что-то из серии «я мастер сарказма и морального унижения», сделал хоть что-нибудь. Я просто хочу его увидеть, хочу, чтобы он дотронулся до меня, хочу его поцелуй, хочу коснуться его губ и наконец-то понять такие ли они твёрдые и сухие, как выглядят, или это всё та же самая иллюзия, что окутывает буквально всю его жизнь. Нет. Мотаю головой, зажмуриваюсь, моргаю и, вдохнув воздух до самого копчика, резко распахиваю глаза. Сегодня меня занесло сильнее, чем обычно. Разумеется, увидев его при реальной встрече, я и на прикосновение то могу молиться, как атеист. Всё равно шансов нет, что я смогу одеревенелым телом управлять на столько, дабы коснуться объекта своего сумасшествия. Кто-то скажет, «тебе сколько лет Гарри?», кто-то «ты слишком наивен», «нельзя быть такой размазнёй, герой ты или кто?». А я отвечу: «да, я лишь человек. Я ничем не лучше и не хуже, я такой же, как вы.»

***

      Мысли о прошлогоднем обещании самому себе не покидали меня с того самого дня, как я увидел первый желтый лист на дереве перед своим окном. Мне хотелось схватить палочку и вернуть его обратно на ветку. И в тот момент, когда я второй раз произнёс «Репаро», Кикимер щелчком своих длинных и кривых пальцев закрыл окно, а сам дёрнул меня за рукав домашнего свитера.       – Хозяин Гарри совсем умом тронулся, – начал ворчание старый эльф, собирая разбросанные по полу бумаги, которые сдул порыв ветра. – Дожили. Год минул, как одного психа оплакали, второй подрастает.       Тот день был в конце августа и тогда я подумал, что это не просто конец лета, это, возможно, начало конца моей жизни и определённо нервного равновесия. С того времени я стал более дёрганным, озлобившимся и замкнутым. А всё из-за глупого обещания, что я дал сам себе прошлым Рождеством: «на следующий год, обещаю, я вручу Северусу подарок и попрошу о встрече». Я всегда был уверен, что обещание самому себе - дело чести. Смогу ли я уважать себя, если не сдержу его? Прошёл год и, как бы я не стремился к идеалу взрослого и психически полноценного человека, я больше сомневаюсь в том, смогу ли я уважать себя после позора, который ждёт меня, открой я рот.       На коленях у меня лежал маленький тонкий конверт, который я, не используя магии, заворачивал в тёмно-зелёную подарочную бумагу. Что можно подарить профессору зельеварения у которого есть, без сомнения, всё, что ему необходимо? Книги, зелья, котёл из золота, да хоть полировочную жидкость для волшебной палочки. Что угодно можно подарить человеку, которого ты так сильно уважаешь, что уже сомневаешься, уважение ли ты вообще испытываешь. Что угодно, но я выбрал открытку. Простую открытку, купленную в не магическом квартале Лондона, с изображённой на ней рождественской ёлкой, блестящим снегом и маггловского представления эльфами Санта-Клауса, такими маленькими, с пухлыми розовыми щеками, в колпаках и с прозрачными крыльями. Когда я выбирал её в магазине, то понял, что именно о такой я мечтал, будучи ребёнком.       Я не знаю, как он отнесётся к такому подарку, но для меня эта открытка обозначает гораздо больше, чем все цветы, что я принёс ему за это время.       – Хозяин Гарри, Кикимер приготовил рождественский пудинг, – скрипучий, немного колкий голос домашнего эльфа, как хлопушка раздался около правого уха, у меня даже руки дрогнули, красивый конверт упал на пол.       – Ох, – я выдохнул от неожиданности, – тащи сюда к камину стол и пудинг с чаем. И прекрати подкрадываться бесшумно, – бросил уже в след эльфу, шаркающему ногами в сторону кухни.       – Если хозяину Гарри будет угодно, Кикимер повесит себе на шею бубенчик, как у кобылы, дабы молодому хозяину Гарри было слышно, когда старый, верный эльф подходит к нему, заботясь о его здоровье, – я ждал пока он выговорится и принесёт всё, что было сказано, и, естественно, эльф совсем «забыл», что может это сделать за долю секунды. Вместо этого он ходил из кухни в гостиную, продолжая бормотать. – Заботится о том, чтобы молодой хозяин был сыт и здоров, хотя молодому хозяину Гарри уже давно нужно лечение целителей Святого Мунго. Совсем крышей поехал. Опять сидит, грезя о своём бывшем пожирателе смерти, а бедный Кикимер должен с предупреждением входить в комнаты, что драил своими руками, когда молодого хозяина Гарри и на свете ещё не было.       – Ты закончил, нет? – к его брюзжанию я привык ещё тогда, когда мы с Роном и Гермионой жили здесь. Однако, за прошедший год он узнал много нового. Не знаю, магия ли эльфов ему помогает узнавать информацию, что ему не говорят, опыт или моё безрассудство, но о том, кто мне снится ночами, он узнал практически сразу, а возможно лишь услышал, как я звал профессора во сне.       – Хозяин Гарри приготовил пожирателю подарок? – эльф повернул ко мне голову и скосил глаза на конверт, разливая по чашкам чай. Я уже привык, что разделяю домашние приёмы пищи с Кикимером. Не хочу есть один - в такие моменты ностальгия по обедам в большом зале кусает мои внутренности.       – Это открытка, – если эльф и удивился, то ничем это не выдал.       – Хозяин Гарри подложит её под дверь бывшего пожирателя вместе с очередным цветком?       – Я собираюсь вручить ему её лично, – на этот раз Кикимер и не собирался скрывать удивление, сидя на полу и держа в руках кружку чая. Его лицо исказилось в недоверии и он во все глаза уставился на меня. Издав смешок, он сказал с достаточно гаденькой ухмылкой:       – У молодого хозяина кишка тонка для подобного подвига. Это вам не безносого убить, здесь яйца нужны.       – Кикимер, следи за языком, – от его наглости у меня даже желудок свело. Он конечно прав, но совсем уже распустился в последнее время.       – Кикимер просит прощения у героя всея магического мира, – так и захотелось треснуть ему подзатыльник, но вспоминая о том, что эльф единственный, кто столько времени меня ещё терпит, я только отвернулся от него к огню.

***

      Этого утра я, можно сказать, ждал целый год. В голых руках конверт с открыткой и тёмно-бордовый цветок. Он полностью отражает мои чувства, что застилают изнутри глаза, в ожидании того, что случится, когда я постучу в дверь. Под ногами хрустит и приминается снег, а я иду медленно-медленно, пропуская впереди себя каждого прохожего. Время раннее, вдоль дорог горят фонари и на их свету падающие снежинки кажутся чистейшей магией нетронутой человеком. Уже видя из далека дом Снейпа, я останавливаюсь и запрокидываю голову к свету в надежде, что это призрачное тепло поможет мне согреться изнутри.       Делаю шаг на первую ступень, вторую, замираю около двери и не могу поднять руку и постучать - чувство будто на меня наложили заклятие полного подчинения. Ни одному Империусу такое и не снилось: конечности одеревенели, пальцы сжимаются и разжимаются, но поднять руку выше моих сил. «Ну же Гарри, давай, ты сможешь, – шепчут собственные губы, – давай мужик, не будь свиньёй, Кикимер тебя на смех поднимет». Пальцы дрожат, в горле пересохло, резко захотелось выпить, желательно виски и желательно много. Да, возможно кажется со стороны, что нет ничего сложного: постучать в дверь, отдать хозяину дома подарок, поздравить с Рождеством и предложить поужинать в кафе – это не так уж и страшно. Вот только его владелец ненавидел меня 7 лет, не упускал в прошлом возможности сделать мне больно своими словами, но в тоже время не раз спасал меня. И осложняет моё положение только то, что я больше года приносил ему цветы на порог и прекрасно понимаю, как, возможно, странно это выглядит: преследующий его бывший ученик, сошедший с ума после войны молодой человек или даже отчаявшийся и не имеющий никакой надежды парень. Я не знаю, что он обо мне думает, но моё воображение рисует самые унизительные и обидные перспективы.       Идут минуты моего стояния на ступеньках под дверью и если я прямо сейчас не приму решение, то рискую превратиться в занесённую снегом скульптуру. Не отдавая себе отчёт о манипуляциях своих конечностей, я поднимаю руку, и, не успев сделать даже вдох, достаточно громко стучу костяшками пальцев в дверь. Наступает мёртвая тишина, которая давит изнутри на барабанные перепонки. Кажется, я слышу скрежет, с которым снежинки, задевая друг друга, падают на мои плечи. Замирает время, воздух наполняется углекислым газом, совсем вытесняя кислород, и, как после жаброслей, я не могу сделать полноценного вдоха. В момент, когда я осознал, что это моя рука постучала в дверь бывшего профессора зельеварения, внутри моего тела желудок резко сорвался вниз и решил больше не отягощать меня своим присутствием. Создалось ощущение, что меня резко вывернули наизнанку, а нервные окончания подпалили адским пламенем.       Раздался звук открывающегося дверного замка и тёмная, пошарпанная, тяжёлая ручка опустилась вниз. Как только моим глазам начала открываться крохотная полоса пространства между дверью и косяком, выпуская из рук и открытку и цветок, … я трансгрессировал.       – Болван.

***

      Более чем уверен, что он там будет: звание героя и орден Мерлина накладывают некие обязательства, в том числе и посещение подобных мероприятий. Стоя напротив зеркала и пытаясь пригладить свои волосы, я с одной стороны и надеялся на встречу с Северусом на Рождественском приёме в министерстве, но одновременно и нервничал из-за неё. Видел ли он меня тогда, пару дней назад, когда я трансгрессировал прямо у него с порога? Понравился ли ему мой подарок? Оставаясь без ответа, эти мысли продолжали крутиться, наматываясь на извилины моего мозга, которые, согласно суждениям профессора Снейпа, абсолютно разглажены до блеска.       Когда я добрался до министерства, волосы, которые я пытался пригладить, стали ещё сильнее обычного топорщиться в разные стороны из-за снега, что таял на них. Приёмный зал оказался гигантских масштабов, наверное, даже больше большого зала в Хогвартсе. Он был торжественно украшен ледяными скульптурами, от которых шло самое настоящее тепло, сверкающими люстрами с тысячами парящих свечей, пятью огромными елями с блестящими шарами, искрящимися фонариками и несчитанным количеством звёзд, что медленно плавали в воздухе, поднимаясь к высокому, сводчатому потолку и также неспешно опускаясь вниз, кружа между гостями и создавая ощущение бесконечного ночного неба вокруг них. Я застыл на пороге от удивления и непередаваемой атмосферы живой магии. Я буквально мог почувствовать её руками, потрогать пальцами.       – Здорово, – на выдохе вырвалось из меня. Я даже не заметил.       – Да, Поттер, вы на удивление правы, – прозвучал голос за моей спиной.       Наверное, если бы я держал что-то в руках, оно полетело бы позорно на пол. Я, конечно, хотел его здесь увидеть и определённо желал услышать этот вкрадчивый и чуть надменный голос. Возможно, во время торжества я бы увидел его стоящим где-то вдали от всех и метался бы между «подойти» «не подойти», или бы он разговаривал с министром или другим высокопоставленным лицом министерства, а может быть он бы незаметно для меня посетил бы данный праздник и ушёл в свою тихую обитель. Но я абсолютно не был готов столкнуться с ним в дверях, не успев даже подумать о том, что говорить, дабы не показаться всё тем же идиотом школьных годов.       – Я бы предпочёл, – вернул меня к действительности голос за спиной, – наслаждаться красотой непосредственно вблизи, а не оббивая ноги у порога, мистер Поттер, – его интонация и обращение ко мне было в точности, как на уроках зельеварения. Только сейчас в них не было ненависти и эта разительная перемена заставила меня оглянуться на профессора.       Снейп стоял прямо за мной и стоило мне повернуться, как он посмотрел мне в глаза, всё также будучи выше меня, как и в школе. Неизменно чёрная мантия, крючковатый нос и гораздо более живого цвета кожа.       – Идёмте? – спросил я, отворачиваясь от него ко входу в зал. – Не ожидал вас здесь увидеть профессор, – конечно ожидал, но видимо мой мозг расценил ситуацию, как опасную и отключил ту свою часть, что отвечает за разум.       – Неужели, мистер Поттер? Если мне не изменяет память, это вы не удостоили нас своим вниманием в прошлом году, – саркастичный голос создавал ощущение обволакивающей мягкости: удивительная особенность. Я шёл вперёд, направляясь к круглому столику с бокалами, около которого стояла всего пара человек.       – Да, я был занят в прошлом году, сэр, - не могу понять, знает он что-то или нет.       Мы подошли к столу и я взял бокал со светло-коричневой жидкостью, поднёс к носу и втянув в себя запах немного нахмурился. К сожалению, это был не виски, который бы мне определённо не помешал.       – Профессор Снейп, – обратился я к нему, но был перебит:       – Я уже не профессор, мистер Поттер, – сказал он спокойно, не выказывая при этом горечи или разочарования.       – Да, верно, сэр, и всё же. Спасибо вам, —говоря это, я рассматривал его руки, длинные пальцы, легко держащие бокал.       – Вы уже говорили мне это, мистер Поттер, и много раз, – ответил Снейп. Я чувствовал, что он смотрит мне в лицо, но оторвать взгляд от его рук не мог. Это именно то, о чем я грезил годами, что снилось мне и о чём я думал практически каждый раз, когда в голове всплывал его образ. – Очень много раз, – вполне отчётливо, но гораздо тише, добавил профессор зельеварения.       Я замер. Не о моём ли утреннем обряде он говорит? Глаза сами собой заскользили вверх по рукам и медленно поднялись к его лицу: чёрные глаза смотрели в мои. Они, как всепоглощающая чёрная воронка, затягивали внутрь себя окружающую действительность. В этот момент я неожиданно вспомнил, что Снейп отличный легилимент и он без труда всегда мог ворваться в мой разум. Я резко отвел глаза и отвернулся. Профессор самодовольно хмыкнул:       – Выглядите вы не лучшим образом, – всё также вкрадчиво произнёс Снейп, – не пристало герою так себя доводить. Волан-де-Морта уже нет, что вас так выматывает? Не поделитесь?       – Извините сэр, не выспался, наверное, – раньше его замечание вызвало бы во мне бурю негодования, но сейчас оно лишь напомнило мне о том, что я и так знал.       – Возможно вам стоит попить зелья, мистер Поттер, – его голос звучал заботливо, но не без снейповой нотки. Не было точно понятно: желает он помочь или поддеть за живое, но это определённо не имело смысла. Я больше не мог на него злиться, как делал это раньше. – Или может вам нужно больше спать, вставать не так рано.       Я проглотил комок в горле, что ухнул чуть ли не до пят. И не стал отвечать, только повёл плечами, мол «Да, наверное». Оказалось, очень комфортно молчать, стоя рядом со Снейпом. Он тоже не стремился к разговору, однако, периодически я чувствовал на себе его взгляды и мне они казались именно такими же, как и в те моменты, когда я отхожу от его дома и думаю о том, что возможно он смотрит на меня. Или может быть и правда мне стоит лечить своё воображение.       Мимо нас проходили одетые в парадные мантии волшебники, приглашённые гости и работники министерства. Некоторых я знал, кому-то кивал в приветствии, с кем-то перекидывался парой слов. Но уйти не мог, не хотел. Зачем покидать место, в котором чувствуешь себя необычайно комфортно, хоть и крайне неловко. Эти понятия вроде как несовместимы, но у меня они оказались практически синонимами.       Между нами кружили звёзды, свечи высоко под потолком горели ярко, но среди гостей витал приятный полумрак. И в этой сказочно мягкой атмосфере я видел его руку, лежащую на столе. Рядом стояли бокалы с разными напитками: от подрагивающей в них жидкости на его пальцах мелькали блики. Если бы я сию минуту создавал патронуса, думая об этой картине, он оказался бы невероятно сильным.       Я не мог перестать смотреть на его пальцы. Это что-то из разделов психиатрии и фетишизма, но как можно удержать своё воображение, когда вот она, так рядом, его рука, лежит в десятке сантиметров от меня. Я могу рассмотреть вены выступающие под кожей, могу коснуться её, почувствовать температуру его тела. Почему-то, смотря на неё, мне кажется, что его кожа неминуемо должна быть холодной. Может это предрассудки, но я буквально чувствую, как будто уже дотронулся, что у него холодная и твёрдая кожа. Почему она кажется мне такой холодной, такой отталкивающей? Что будет, если я проведу по его руке губами? Завалит ли он меня в этом самом зале, на глазах всего министерства магии? " Вряд ли. Смогу ли я потом смотреть ему в глаза? – Определённо нет. Решусь ли я на это? – Нет."       Мои пальцы начали покалывать от безумного желания почувствовать температуру его кожи. Это стало жизненно необходимо. Ну, не убьёт же он меня за одно прикосновение? Может быть он даже не заметит, ведь его взгляд прикован к каким-то местным чинам, что недалеко от нас вели обстоятельную беседу о внедрении новых законов. Если я дотронусь до его руки, он может и не почувствует или не обратит на это внимание.       Мои пальцы дрогнули, я судорожно повёл рукой вперёд, не совсем понимая, по какой траектории движется моя конечность, и замер в тот момент, когда увидел, как кончики пальцев тронули внешнюю сторону кисти профессора. В миг я почувствовал какое-то сухое тепло и мягкость его кожи. Я несколько раз немного надавил пальцами проверяя, правда ли она мягкая, ведь я был уверен, что она окажется жёсткой, как стекло. Я провёл пальцами по его руке пару сантиметров и почувствовал в этот миг себя согретым, как от огненного виски, которого мне уже сотый раз за вечер хотелось выпить. Его рука чуть напряглась и я медленно посмотрел на лицо профессора: тот в упор смотрел на меня. Когда я взглянул в его глаза, внутри у меня резко все органы обрушились к коленям. Я стою и трогаю руку Снейпа. Профессор Снейп смотри на меня, вскидывая вверх правую бровь. Я трогаю его руку. Если Дамблдор всё ещё следит за моей жизнью, подозреваю, он только что подавился лимонными дольками.       – Простите… – чувствую, как мои глаза расширяются, а лицо начинает заливать раскалённая краска позора. – Простите, – повторяю еле слышно. Ноги пятятся назад, подальше от моей одержимости. Наталкиваюсь на какого-то человека и снова произношу: – Простите, – извиняюсь перед волшебником, продолжая смотреть в глаза профессору Снейпу.       – Поттер, стойте, – прямой приказ. Вот, как он управлялся со своими слизеринцами, такого тона попробуй ослушаться. Но я-то гриффиндорец, я могу ослушаться любого. Разворачиваюсь и быстрым шагом выхожу из праздничного зала, по огромному холлу, ступеням. Я не знаю, идёт он за мной или нет, но сейчас мне необходимо только одно - я должен быстрее оказаться дома. Выбегаю на улицу и после первого же шага за магическим барьером трансгрессирую к дому 12.       – Отлично Гарри, молодец. Конечно, он не заметит, он же слепоглухо-парализованный. С чего бы ему заметить, что ты, идиот, тыкаешь его руку своими пальцами. Прекрасно, ты наглядное подобие деградации и кретинизма. Будучи школьником, у тебя хотя бы была смелость, теперь осталась только дурость, – я метался по своей комнате, спотыкаясь о свои же ноги и, не унимаясь, покрывал себя всевозможными ругательствами. На душе скребли кошки, неимоверно стыдно за своё поведение, но одновременно с этим в голове крутилось какое-то чувство удовлетворённости, я столько лет грезил о прикосновении к нему, не том прикосновении когда тебя за шкирку вздёргивают, а вот так, почувствовать его тепло, настоящее тепло его кожи.       – Хозяин Гарри, ваш травяной чай готов, – скрипучий голос проехался пилой по ушам.       – Я же просил виски.       – Кикимер положил две ложки огненного виски в ваш чай, хозяин, – эльф поклонился, взглянул на меня с гаденькой ухмылочкой и исчез, как раз в тот момент, когда у меня зачесалась рука кинуть в него кружку с дымящимся содержимым.

***

      Медленно, шаг за шагом, под всё тем же пушистым снегопадом я брёл в направлении дома профессора Снейпа. Сегодняшнее утро оказалось самым тяжёлым. Я долгое время сидел в своей постели, пытаясь осознать вчерашние события в министерстве и понять стоит ли мне продолжать своё паломничество. Какие бы доводы я не приводил, каждый раз натыкался на то, что сам себя пытаюсь заставить встать и направиться в цветочный магазин. В моей голове тогда спорили разные Я. Может быть, Кикимер действительно прав и мне стоит полечить свою голову в больнице Святого Мунго. Но как бы то ни было, бегать от собственных желаний я не стал и уже через час стоял в цветочной лавке.       За шиворот задул холодный ветер и, пригибая голову, я выше поднял воротник пальто. В пальцах подрагивал тёмно-бордовый цветок, когда я увидел их сегодня на витрине, букет показался мне чёрным и именно таким я сегодня ощущал моё подношение. Оказываясь у самого порога, медлить у ступеней стало моим неотъемлемым занятием. Снова потёртая дверь, снова снег оседает на моих волосах, снова я стою со стучащим в гортани сердцем, снова всё как обычно. Поднимаюсь на ступеньках, наклонившись, аккуратно кладу цветок под дверь, разгибаю спину и поворачиваюсь к калитке. Может быть стоило постучать? Может быть и стоило. Но я лишь делаю шаг на выход и неожиданно замираю. Плечо сжимает большая и тёплая рука, что чувствовалась даже через плотную ткань одежды. Это тепло нельзя было не узнать.       – Моё крыльцо не могила, мистер Поттер.