Pray

— Пожалуйста, возвращайся. Я буду ждать тебя, — шепчет Кейджи, касаясь губ Тетсуро своими – коротко, не так, как хочется на самом деле, ведь на них смотрят все. Куроо сей факт, похоже, совершенно не волнует, потому что в следующий же момент он притягивает мужа за талию к себе, крепко обнимает и целует – теперь уже так, как хотелось им обоим. — Я вернусь, любовь моя. Обязательно вернусь. У Кейджи на глазах слёзы, потому что он не представляет, как вообще справится без Куроо, как сможет выдерживать общество других альф из королевства супруга. Они более дикие, менее сдержанные и слишком похожи на животных по свободе своих инстинктов. Кейджи неприятно, мерзко и противно, когда его буквально раздевают и облапывают взглядами. Липко, отвратительно – он пытается отмыться от похотливых пожирающих глаз чужестранных альф. Лишь Куроо рядом позволяет почувствовать себя защищённым, как за каменной стеной. Кейджи хочется залезть под меховые одеяла в их спальне и не вылезать оттуда, пока его супруг не вернётся. В том, что он вернётся, Кейджи не сомневается. Просто не может сомневаться, иначе сломается. Войны всегда были и будут жестокими. Куроо, конечно же, умелый боец и военачальник, рядом с ним сражаются его братья по оружию, которые защитят короля ценой собственной жизни. Это немного успокаивает, но волнение никуда не покидает Акааши.

***

Ночью, перед тем, как Куроо должен уйти, Кейджи не выпускает его из постели. И только после второй сцепки даёт волю эмоциям – тихонько рыдает на груди у мужа. — Если бы я знал, то… то согласился бы намного раньше, — всхлипывает обычно сдержанный и весьма скупой на лишние эмоции омега. — Я буду молиться, твоим богам и своему богу, чтоб ты вернулся. Буду молиться, чтоб сегодняшней ночью у нас получилось зачать дитя. Потому что… я очень хочу ребёнка от тебя, Тетсу. — Совёнок, ты даже не представляешь, как же я ждал этих слов, — Куроо обнимает и поглаживает по спине, чуть привстаёт и целует в висок, утирая слёзы с щёк любимого. — И этой ночи тоже. И я готов ждать ещё больше, если заслужу этим взаимность от тебя, Кейджи. Тот шмыгает носом и перелезает через мужа, устраиваясь на его бёдрах. Наклоняется, обхватывает его лицо. — Ты уже заслужил. Я хочу и люблю только тебя. Прошу… – изумрудные глаза внимательно скользят с губ, выше, дабы заглянуть в карие напротив. — Только вернись. Обещай, что вернёшься ко мне и к своим будущим детям. Тетсуро мягко усмехается. — Обещаю, — он перехватывает одну руку супруга, подносит её тыльной стороной к своим губам и целует. — Не бойся никого, Кейджи. Я знаю, о чём все они думают, когда смотрят на тебя. Это и неудивительно, ведь ты так прекрасен, — альфа смеётся, чуть щурясь и любуясь своим избранником. — Но никто не посмеет тебя тронуть. Потому что ты – мой. И Кейджи больше ничего не нужно. Мягкий мех скользит по обнажённой коже. У Кейджи она бледная, мягкая, аристократичная. Совсем контрастирует со смугловатой, поцелованной солнцем и немного грубой в некоторых местах, что была у Куроо. Его руки – горячие, слегка мозолистые на ладонях, сильные. Взгляд – просто обжигающий. Кейджи всеми клеточками своего тела ощущает, как взаимны их чувства, и это делает каждый вдох пьянящим сознание. Печально лишь то, что Кейджи осознал это слишком поздно. Они женаты уже месяц. Кейджи помнит, как рыдал, когда отец поставил в известность о том, что юный омега обязан выйти замуж за какого-то язычника по договорённости. Это ведь ужасно несправедливо, как ему казалось, но такова цена союза между их королевствами. Самый младший северный принц, омега – отец говорил, что он должен принять подобный расклад за счастье. Глотая слёзы, Кейджи исполнил приказ. Впервые он увидел Куроо на их свадьбе и поразился – тот совсем не вёл себя, как «дикарь» и «варвар», как называли южан монотеистичные и консервативные северяне. Напротив – Куроо был более чем учтив и мягок, вежливо обращался к Кейджи. Это заставило юношу успокоиться. Месяц. Прошёл месяц и за это время Тетсуро ни разу не сделал ничего лишнего, никогда не действовал навязчиво и не принуждал к «супружескому долгу». Разговоры, прогулки, дурачество в лесу, в реке неподалёку, то, как Куроо учил его стрелять из лука и давал уроки фехтования со спаррингами, перерастающие в что-то похожее на обычные зажимания двух симпатизирующих друг другу людей – всё это тепло поддерживало маленькие искорки, разгоревшиеся вскоре в настоящий огонь любви. Поначалу, конечно, влюблённости, однако, теперь, видя спину мужа в доспехах, Кейджи еле сдерживал слёзы, понимая, что это нечто большее. Юноша незаметно коснулся ладонью своего живота. О, как же он надеялся, что у них всё получилось этой ночью. Потому что, даже если Куроо и не вернётся (о чём омега старался не думать), остальные не тронут его, пока он не выносит ребёнка и не оправится после родов. А это по крайней мере около десяти месяцев без страха за свою жизнь и честь. До вчерашней ночи Кейджи вообще был «невинен», как выражались строгие северяне, у которых все варианты физической близости, кроме миссионерской позы раз в год, считались чуть ли не грехом. Куроо действовал так нежно и старательно, что боли Кейджи совершенно не почувствовал. И боялся даже допустить себе мысль того, что если его муж не вернётся, то какой-то другой альфа, захотевший воспользоваться юным красивым омегой, явно не будет так внимателен к ощущениям самого Кейджи. Страшно. Одна лишь мысль об этом вызывала отвращение.

***

Спустя пять месяцев Кейджи привыкает каждый день молиться своему богу и чужим богам, в которых верит Куроо. Кейджи ждёт и верит тоже, но не так в богов, как в то, что его супруг вернётся домой. Спустя пять месяцев у Кейджи округляется живот, а малыш внутри начинает уже активно толкаться. Сидя у камина, прямо на полу, на мягких мехах, Кейджи тихонько поглаживает себя, дабы утихомирить вдруг расшевелившегося ребёнка. — Что на тебя сегодня нашло? — усмехается омега, немного морщась. По щеке его невольно стекает слеза. Акааши смахивает её быстрым жестом, продолжая разговаривать с плодом их с Тетсуро любви внутри себя. — Твой отец будет гордиться, что его дитя такое упрямое. Прям как он сам, – шепчет Кейджи, прикрывая на пару секунд глаза. — В своё время это помогло ему добиться моей любви. Кейджи не знает, что прямо сейчас его муж усмехается, глядя на родной город со склона, по которому они спускаются. Альфа потрёпанный, заработавший несколько ранений и шрамов, один из которых идёт через бровь и щеку, прикрытый взлохмаченной отросшей чёлкой. Куроо устал – идти пешком пришлось дольше, чем хотелось, потому что все лошади везут повозки с тяжелораненными. Однако… про привал никто и думать не мог, когда дом – вот, рукой подать. Куроо не сомневается – Акааши ждёт, верит, молится за него. Их любовь всё ещё жива, совершенно не ослабла, а, быть может, даже окрепла. Надеется – Кейджи не испугается шрама, не побрезгует сам покрывать раны мазью и перевязывать. Знает – омега будет обнимать, целовать и плакать от счастья, когда увидит его. И оказывается прав.