Колыбельная

      — Останься со мной. Не обязательно навсегда. Хотя бы сейчас…       Слезы Эша были теплыми. Настоящими. Слегка коснувшись его дрожащих плеч, Эйджи услышал вдруг, как внутри навзрыд плакал зовущий на помощь маленький мальчик, запертый в словно чужом ему теле.       «Я останусь», — безмолвно ответил Эйджи, пройдясь ладонью по спине Эша и ощутив шероховатость бинтов под пальцами. Столько ран прилетело этому неженке и физических, и моральных, что сейчас хотелось отдать все, что имелось, в обмен на силу исцеления. Чтобы провести вот так же вдоль тела — и ни следа не осталось бы на белой коже. Чтобы мальчик, заживо похороненный внутри Эша, узнал, каково плакать от радости.       Эш затих. Просто всхлипывал время от времени, уткнувшись лбом в колени Эйджи. Вроде как терпеть не мог чужих прикосновений, но почему-то принимал мягкие, не знавшие оружия, не пропахшие порохом и кровью его руки. Может, потому что Эйджи принимал Эша любого и так опрометчиво-близко подпускал к себе, позволял прижиматься, делился теплом. Только это тепло не было способно исцелять глубокие раны…       — Тебе надо выспаться, — Эйджи тихо смеялся, когда Эш, будто и впрямь большой котенок, терся носом о его брюки и фыркал.       — Я не усну. Не смогу уснуть.       Сквозным выстрелом пронзило воспоминание о Шотере. Тишина сгустилась в воздухе, не давала дышать, и они молчали. Эйджи закрыл глаза. Будто все это произошло не с ним — жестокий фильм со смазанными кадрами застыл в голове. Порез на груди все еще болел, но куда сильнее рвалась на части душа. Если так больно ему, то каково сейчас Эшу? Страшно подумать.       Тяжело разбить твердеющую камнем в груди тишину, но кто-то должен решиться, собраться, иначе они оба увязнут в болоте самобичевания.       — Совсем как маленький, — Эйджи говорит громче, пряча грусть. — А колыбельную тебе не спеть? Только знай, пою я еще хуже, чем бинтую.       — Избавь меня от этой участи, я еще от твоих медицинских способностей не отошел.       Эйджи легонько щелкнул по блондинистому затылку и едва сдержался, чтобы не расхохотаться, когда его обладатель соизволил поднять свою обиженную моську.       — Лежи и слушай.       — Не указывай мне тут, — хмыкнул Эш. — Если мне не понравится, я заткну тебя силой.       Глубоко вздохнув, он снова уткнулся лбом в колени Эйджи, чтобы не было видно, как расплываются губы в счастливую, но ужасно глупую улыбку. Только Эйджи ее почувствовал — совсем не обязательно было видеть. Улыбку можно ощущать.       Набрав в грудь побольше воздуха, он стал петь на своем родном японском — мелодичном, журчащем и переливающемся звуками, будто алмаз под солнцем.       — Nenneko sashari mase,       Neta ko no kawaisa…*       Как мама что-то напевала ему, Эйджи не помнил, но зато хорошо отложилась в памяти песенка, которую она пела, качая на руках сестру. Та вечно капризничала, кричала, но на середине песни выключалась, как по волшебству. Мама всегда гладила ее по головке, вытягивая строчки в стройную и плавную мелодию, и даже Эйджи начинал зевать в своей кровати, хотя секунду назад смотрел в потолок и совсем не хотел спать.       — Nenkororon… nenkororon…       Стараясь так же вытягивать в единую музыку звуки, Эйджи пропускал сквозь пальцы солнечно-золотистые волосы, яркие, как летний полдень. Никогда не приходилось еще видеть столь живого цвета. Эйджи зажимал пряди между пальцами и тянул вверх, любуясь тем, как они рассыпаются волнами. Эш не отталкивал, не бурчал, не ехидничал — просто слушал успокаивающий напев. Его судорожное дыхание постепенно выравнивалось, тело расслаблялось. Даже сгусток напряжения, который Эйджи физически ощущал под тонкой кожей у основания шеи, растворялся.       Эш засыпал.       Эйджи знал, что сейчас его может разбудить любой шорох, и поэтому напевал все тише, тише и старался не двигаться, хотя ноги затекли, став просто-напросто ватными. Захочешь — не встанешь. Но тревожить только-только вошедшего за ворота сна Эша было выше сил. Эйджи вкусил частичку его мира. Мира, в котором уже давно оказался бы мертвым, если б Эша не было рядом. Мира, ужасающего своей жестокостью и несправедливостью. Эш был невероятен, раз смог не просто выжить, а подмять его под себя и начать диктовать свои законы… Пусть даже они не менее жестоки. Постоянно жить в страхе, что следующее мгновение может стать последним, — не выдержат никакие нервы.       — Nan to yūte ogamu sa?       Issho kono ko no,       Nenkororo, mame na yō ni.       Nenkororon, nenkororon…       На последних строчках колыбельной Эйджи и сам зазевал, а туман в голове стал еще гуще и темнее.       Склонившись над спящим, он коснулся губами светлых волос. Едва-едва, чтобы не потревожить.       — Больше всего я хочу, чтобы ты узнал, что есть другой мир, Эш… Есть мир, в котором не нужно постоянно носить с собой оружие. В котором никто не будет требовать от тебя секс за ночлег и еду… Мир, в котором ты легко найдешь себе место, я уверен… Ты сможешь.       В ответ на прикосновение Эш повернул голову и прижался щекой к его бедру, не просыпаясь.       — Ну уж нет, малыш Эш, всю ночь я в таком положении не смогу, — Эйджи беззвучно шевелил губами, пытаясь уложить его на кровать.       Сонный и усталый, он хотел было перебраться на свою, но вдруг его остановил сдавленный голос.       — Эй… джи…       Стоило немного отстраниться, и Эш снова оказался на грани очередного кошмара.       Эйджи взял его руку в свою.       — Я здесь.       Он лег рядом, слыша отголоски болезненно вздрагивающего сердца. Лег и прижался, начиная петь колыбельную заново.       С чем встретит их завтра — неизвестно. Может быть, все закончится в один миг. Может, только начнется. Эйджи не хотел думать ни о чем, просто шевелил губами, повторяя до боли родные слова, сшивая их в мягкую перину мелодии, укрывая ею измученную душу Эша.       Хотя бы сейчас.       Пусть он обретет минутку покоя хотя бы сейчас.       Светлые ресницы больше не дрожали, складка на лбу разгладилась. Эш безмятежно сопел, не выпуская из хватки руку Эйджи. В точности как маленький ребенок, что хватается за родителей, боясь темноты.       Уже засыпая, Эйджи смотрел на их сомкнутые ладони. И искренне надеялся, что это будет первым, что он увидит, когда завтра проснется.       — Я не оставлю тебя, Эш, — повторял Эйджи, погружаясь в пелену сна. — Ни за что, никогда не оставлю. Не оставлю… Не оставлю…