Обещание

Он замирает напротив самой удивительной бурды, увиденной им когда-либо. Даже тупая боль, долбящая череп изнутри, на мгновение отступает. Голова всегда раскалывалась после групповых терапий: чужие истории о том, как жизнь хренова и жить хреново, его не трогали, только раздражали, вызывая нечто схожее с мигренью, о которой он до этого бедлама и не знал. Молоденькая врачиха смотрела на него с жалостью, предлагала каждый раз новые медикаменты, но отпускать раньше положенного отказывалась. Срываться на неё было бессмысленно, а не появляться на сборище -чревато. Он знал, так уж вышло, — от таких, как он, всегда спешат избавиться. Знал и путь по которому придется пройти, если откажется от дурацкого режима и ненужного, бесполезного лечения. Матовая вонючая психушка, полное безволие и долгая смерть. Бывшие солдаты — не доморощенные воришки и маньяки. Их учили убивать, большому городу знакомы их мастера. Краем сознания, он понимает, что стоять и пялиться в людном маркете не совсем верно, что он напрягает проходящих мимо, что на него косятся и о нем шепчутся, но… разве это важно? Он смотрит на молоко, без молока и жирности, на какой-то соевой бурде и чувствует, как что-то внутри в очередной раз сгибается, до предела, скручиваясь, трескаясь по краям…ловит любопытный взгляд мелкой девчонки, её радостную, чуть неуверенную улыбку и отмирает.Так улыбался Яма, здоровый мужик дробивший черепа голыми руками, даже без причуды. У него была такая вот всегда радостная, по-детски непосредственная улыбка, а стоило ему улыбнуться Капитану, как на него словно штрихом ложился налет неуверенности, естественно затрагивая широкий рот. Здоровяк Яма по-настоящему любил эту странную женщину, и об этом знали все, кто хоть раз видел их вместе. Он скалится в ответ и сбегает. Умудряется перехватить сигареты и консервы. Расплачивается быстро и нервно, стараясь забыть боль, вернувшуюся в голову. Он знает, что ничего не выйдет, и вслед за болью придет зуд — шрамы жутко чешутся. Это глупо и бессмысленно, он любит свои шрамы, они нравятся ему. Капитан называла их боевой раскраской и нагло смеялась над его обидами на особо жёсткие комментарии. Обиды прошли, шрамы остались — не увечьем, а боевым раскрасом, круче любой татуировки. И почему-то продолжали чесаться. Он покидает магазин, шагает в сторону подворотен, подальше от людей и их неприятных, зажратых глупостей. От их изобилия и вечно недостающего достатка. Щелчком пальцев, синим огоньком поджигает сигарету, проскальзывает в излишне чистую подворотню, упирается спиной в стену. Он не знает, что с ним. Не верит в диагноз — ПТСР. Просто Капитан всегда права. Война не отпускает. И став убийцей, ты останешься им навсегда. Не то чтобы его это волнует… Рядом шумят. Звук идёт с крыши: крики и возня, угрозы и приказы. Проповедь. Серьезно? Ему интересно. Он идёт за звуками в, смешно, соседнюю подворотню. Ему плевать на опасность, он не боится её и не ищет. Его не будоражит запах крови, разве что слова — отдающие горечью, злые, уверенные слова о героях и обществе. Они…увлекательны. Он не то чтобы прячется, просто убийце нет до него дела. Прикончив героя, практически отпев его перед этим, мужчина исчезает, оставляя его наедине с трупом. Сигарета догорает синей искоркой на асфальте, сирены воют излишне близко. Возможно, ему даже поверят, только все равно убьют. Не психушка, так тюрьма — исход все равно один. Общество не так уж красиво изнутри, а бывших солдат не бывает. Боль затихает, хотя шрамы все ещё нервируют. Он думает, что было бы интересно найти странного проповедника, несущего людям смерть. Почти обещает самому себе узнать о убийце побольше. Но не в обход другого обещания. Его он нарушить не может. Он сбегает, исчезает с места убийства, не позволяя себе быть пойманным. Ведь когда-то, Даби обещал не умирать своему Капитану.