Можно не жениться!

1

- Ну вот такие тут порядки, что же теперь? Тормоза сорваны. Венка на виске угрожающе пульсирует, ее видно даже из-под тюрбана, узоры которого выведены тонкой золотой нитью. Чимин помнит, как в детстве пытался осторожно выковырять эту ниточку из общего плетения, чтобы в конечном итоге собрать из нее кольцо. Идея, конечно, не самая лучшая, но для трехлетнего ребенка – просто верх гениальности. Влетело ему тогда от отца по первое число… зато вот так ненавязчиво желание свое показал и на следующий день рождения перстень получил. Сейчас Паку тоже грозит нечто подобное. Ремнем его не отходят, конечно, да и подушку не заставят на вытянутых руках держать в воспитательных целях. Но багровый цвет лица и лопнувшие капилляры в глазах батюшки угрожающе напоминают о том, что рядом с тахтой находится слуга-воспитатель, а в руках у него так же угрожающе маячит кий, которым ой как, сука, неприятно получать по ступням. И Чимин был бы рад всей своей душонкой пожалеть бедное здоровье и голосовые связки своего родителя, но мириться с тем, что ему предстоит он ну никак не хочет. Его, представителя знатного рода Пак, потомка великих правителей золотого королевства Силла, неожиданно перемещают в чертову Англию с совершенно другими традициями, «порядками» и законами, меняют его титул одного из самых завидных наследников на среднестатистического местного принца, так еще и заставляют карабкаться на высоченную высоту высоченной башни, в которой сидит прекрасная принцесса. И не факт, что не придется убить какое-нибудь мифическое существо, чтобы пройти к этой дурехе, которая позволила себя запереть! Ну уж нет, такого он точно не перенесет. Почему он вообще должен куда-то лезть, чтобы доказать свою пригодность? Почему нельзя просто сразиться на мечах или прочитать какому-нибудь знатному дядечке стишок собственного сочинения? Почему все время надо что-то выдумывать? Мастерить из говна конфетку – самое нелюбимое занятие Пака. Почему-то все так сложилось вокруг, что если у тебя к семнадцати годочкам жизни нет маленького орущего свертка или хотя бы женщины с огромных размеров пузом (а та еще и младше должна быть года на три, бедняжка), то это все!? Просто апокалипсис! Конец рода. Позор джунглям. И что там еще обычно говорят эти «тридцатилетние старики»? Ну будем объективны и честны. Зачем ему какая-то девица под рукой? От нее ни толку, ни проку. Почему? Потому что это, мать его, девица. Падает в обморок при виде крови, падает в обморок, если кто-то не так посмотрел на ее торец, верещит на ультразвуках, если ее волосы неправильно уложили и вообще куча замашек, которые Чимин – он уверен – терпеть не намерен. - Ну, есть такой вариант, как не жениться вообще! – вдруг выдает самую гениальную свою мысль за последние три часа напряженных споров Пак и выпучивает глаза подобно лягушкам в их домашнем пруду. Он сейчас сделал… что? Вслух это сказал? У Чимина сердце по всем законам жанра в пятки укатилось, и как-то плевало оно на это новое направление науки, названное анатомией. Ему холодно стало, а потом резко в жар бросило, когда отец замер с каменным лицом, а потом начал надвигаться на него с угрожающим темпом. «Нет, ну он точно идет обниматься. Не может же он собственного сына убить, ой боже блять, зачем я только рот открыл!» - одними губами повторял мантру Пак, уставившись на бледное искаженное от злости лицо отца. Сначала показалось, что под ухом взорвалось что-то. Или как минимум лязгнул старый ржавый меч, встретившись с настоящим металлом. Потому что звук был настолько противным и высоким, что Пак, скорее всего, его только подсознанием уловил, но не услышал. На самом же деле, это был отчаянный выдох его отца, который сейчас смотрел на своего сына как на умственно отсталого и богом обделенного. - Что ж. – вдруг совершенно спокойно выдал отец, хотя по лицу его понятно, что он не спокоен. Вообще не спокоен. От слова «совсем». Но как известно, на больных обижаться – грех, потому мы имеем эту ситуацию – Хотя бы твой старший брат «удачно получился». Черт бы это все побрал. Само собой, Пак понимал всю серьезность ситуации и ответственность момента, но вот именно сейчас в голове всплыла просто отвратительная шутка Сокджина (его друга, который также был вынужден переехать из королевства, полыхающего восстаниями), которая оканчивалась почти так же, как речь отца. Он из последних сил своих сдерживал огорченную мину со сведенными к переносице бровями до тех пор, пока отец не вышел вместе со всеми своими слугами. Засмейся Чимин в ненужный момент, он бы точно не вышел из этой залы живым. Ну или как минимум не инвалидом. И вот когда их прекрасный дворец стих и приготовился ко сну, которого явно не хватало каждому обитателю, у Пака в голове зародилась новая идея! Похлеще золотой нити на отцовском платке. Суть идеи такова: он полезет в эту чертову башню. Не-не, это не обычное исполнение отцовской прихоти или солнечный удар, это даже не страх за свою жизнь! Просто… Авось ему повезет, и он наткнется на башню с такой же «отбитой» принцесской, которая точно так же не понимает этих гребаных традиций. Ведь при ближайшем рассмотрении темы скалолазания по каменным строениям сразу возникает вполне себе логичный вопрос: «Что, блять, тут привлекательного?» И ведь действительно! Ну что привлекательного в этих щеглах, которые мастерят всякого рода подъемники, карабкаются на добрых футов тридцать, а то и пятьдесят, заваливаются с грохотом в окно девичьей спальни и считают себя охуеть героями? Типа… что дальше? Все аплодируют тебе, а ты автоматически становишься выгодным женихом, просто потому что своими навыками ближе к обезьяне? Как же замечательно. Отцу потом предъявит это чудо света, мол: «Вот, получите-распишитесь. Я в башню залез? Залез. Я принцессу привел? Привел. Делайте че хотите, а мы вот хотим вот так. До свидания». И пускай рациональная часть его воспаленного мозга твердила, что таких в нынешнее время не существует, а если и существует, ее просто убьют за то, что она не может (правка: не хочет) выносить наследника, и заставят искать новую, Чимин все равно начал укладывать свой походный кулек. Он скидал в старую дорожную сумку все самые необходимые – как он думал – вещи. В числе первых закинутых важных штук оказался подаренный дедом клинок с рубиновой рукояткой, на которой золотыми буквами выведены инициалы его рода. Затем шел сменный дорожный костюм, все-таки лезть на эти высоты не так уж и легко, да и идти до них долго, не может же он предстать перед «барышней королевских кровей» в виде свиньи со своей свинофермы. Остаток вечера он рассматривал старые карты, которые как бы случайно отец оставил у порога его комнаты, изучал все крепости, отмеченные красными крестиками, запоминал их расположение и выстраивал свой маршрут, по которому ему предстоит двигаться несколько долгих дней, а то и недель. Какие-то башенки прорисованы четко, со всеми деталями, какие-то лишь схематично набросаны, а некоторые и вовсе точками отмечены. Что-то ему подсказывает, что это не просто авторская лень, это что-то другое. Свеча уже давно догорела, оставляя маленькие дорожки ароматного воска на подсвечнике, да и карты превратились в обычные старые листочки никчемного папируса, испещренного мелким почерком писаря, разбросанного на столе из дорогущего красного дерева. Выглядит точно так же, как и хаос в голове Чимина. Но раз решился, значит решился! Он не прощался с отцом, не получал его «дельные» советы и наставления, не желал даже слышать о скором приезде старшего брата, который эту нелюбовь к женскому полу у младшего с самого начала видел, только родителям ничего не говорил, жалел, наверное. Чимин всегда считал, что долгие прощания – лишние слезы, а, следовательно, совершенно ненужная вещь.

2

Потрепанная временем дорожная сумка на плече служит балластом и удерживает его, окрыленного неизвестностью, на земле и иногда напоминает о том, что он не развлекаться сюда отправился, а вообще-то по особо важному делу. Он ищет самую непристойную даму из всех самых непристойных дам, которые вообще могут существовать на этом свете. Иногда его тяжелую головушку посещают мысли о том, какая ж его избранница будет на внешность? Ну не с уродиной же всю жизнь прожить, пусть и неправильной. Он мечтает иногда, сидя где-то на пенечке под деревом: «Может быть рыжая? Нет, хорошо бы светленькую, чтоб локоны были блондинистыми. У европейских женщин неплохая внешность, в принципе, но они почему-то все как на подбор любят только звон монет в кармане, а их сейчас не так уж и много. Она обязательно ниже должна быть, чтоб не стыдно было появиться где, пока обоих не убьют за торможение рода. Ну или хотя бы роста одного! А-то будет какая-нибудь кобыла, прости господи. И чтоб глаза темные, да-да! Обязательно темные!» За этими мыслями и дорога казалась легче, и ноги болели не так сильно. Все-таки жизнь в роли принца его здоровью и выносливости пользы не принесла. Ладно хоть не разжирел, как все эти знатные вельможи. Одно удовольствие смотреть на то, как они пытаются запихать себя в новые модные платья французского кроя. Чимину нравилось рисовать себе несбыточные сюжеты в голове о том, как он такой красиво появляется в окне, а она такая: «Пф, да зачем ты мне сдался, я и с драконом тут неплохо живу, знаешь ли», а Чимин такой: «О, да», и все счастливы, кроме отца… Но вот что-то он уже настолько заебался от путешествий, что казалось, завалится прям тут и сам себе башенку построит. А что? Пусть женщины тоже посоревнуются, кто выше задерет ножку на каменное укрепление. Пак остановился на очередной привал у поклонной горы и завалился на траву, собираясь проспать как минимум дня два. Ибо подвиги это дело такое, на них силы нужны и вообще, принц он или где? - Нет, послушайте, государи. Прежде, чем лезть, нужно убедиться, что во рве никто не обитает, и что никто нас не съест, если вдруг что-то пойдет не так! – вскрикнул чей-то тоненький и очень писклявый голосок, выдергивая из некрепкого сна бедного наследника. И вот ни то чтобы Чимин был любопытным или очень хотел поучаствовать в каком-то сыр-боре, или не хотел немножечко отдохнуть, просто к этому голосу после озвученного вопроса еще несколько подключилось. Как минимум дюжина человек, которые почему-то не могут примириться. Пак насторожился, клинок свой из сумки достал и полез на холмик, все свое умение быть скрытным используя. Кажется, он весь в невидимку превратился одним щелчком, а дыхание и сердцебиение замедлились: так он пытался остаться незамеченным. Он не трусит, конечно! Просто что-то желание вернуться со всеми запчастями тела проснулось. Выглянул Чимин из-за какой-то травинки, что удобно приросла ровно на том месте, где сейчас макушка его темная появилась, и немного смутился. Его взору открылась высоченная каменная штукенция. Ее и башней-то назвать нельзя, потому что она больше походит на великанскую стрелу. Интересно, что вообще может поместиться в башню такой ужины? Сама принцесса и ее гардероб? Какие-то непродуманные родители у этой барышни, неудобно ей там, наверное. Непродуманные, зато, видно, очень богатые, потому что у рва с крокодилами (ну, Чимину так показалось, он ведь сказки детские читал), собралось ровно четырнадцать человек в доспехах. - Ой, да кому нужен ров этот! Это у тебя что-то может не по плану пойти, а я вот с первого раза взберусь, я точно знаю. – заявил самый толстый из рыцарей и как-то странно кивнул головой влево. А потом еще пару раз так же сделал. Чимину эта ситуация сначала казалась странной, а потом - забавной. Ну нельзя не посмеяться с того, как взрослые мужчины меряются своими достижениями и пытаются доказать право на первенство залезания в окно к прекрасной девице. Особенно насмешил Пака тот момент, когда все накинулись на мужчину в черно-синих доспехах. Все дело было в том, что этот бедолага настолько перегрелся, что предложил встать на плечи друг к другу, а потом посменно карабкаться. «Как в чехарде, только вертикально». Били они его недолго, но самозабвенно, с толком, с расстановкой! Пак даже прыснул в кулак и уткнулся в ту траву, из-за которой выглядывал. - Что это? – насторожился один из бравых господ, смотря прямо на тот холм, где только что засмеялся самый хреновый ниндзя из всех существующих. – Так, господа. Нам пятнадцатый тут не нужен, давайте-ка разберемся с этим негодяем! Сказать, что Пак запаниковал – ничего не сказать. Он вдруг подскочил на обе ноги и поднял руки в примирительном жесте, смотря на то, как толстопузые дядечки пытаются вскарабкаться на холм, где он сейчас чуть ли не чечетку отплясывал со страху. И так они катятся смешно, что Чимина разрывает на две стороны: «заржать» или «заплакать». Хотя, по итогу все равно бежать придется, ведь в боевом искусстве он все-таки не очень. Парень даже клинок из ножен достал, выставляя его угрожающе вперед, хотя дядечки вроде как по бокам карабкались. Да и при всем своем желании, не могли они этого куска металла в руках маленьких заметить, потому что слишком увлечены были своим подъемом в эту дурацкую гору, на которой оказался блядский шпион! - Стоп! – вскричал неожиданно Чимин и удивился сам себе. Даже мозг Пака в этот момент удивился и работать дальше отказался, мол, «ты там и без меня неплохо справляешься, удачи, дорогой друг». Только ступор как-то не вовремя совсем постучался. Чего стоп-то? Выкрикнул? Теперь выкручивайся как хочешь, еб вашу мать. А рыцари тоже удивились. Или просто тупыми были все без исключения, как тот ковыляющий в черно-синем обмундировании. Они всем своим развалившимся стадом остановились и взглянули на Пака, который как минимум отличался от них всех своим одеянием восточным. Никаких доспехов он не предусматривал, ведь и бороться-то за чью-то руку не собирался. - Сообщаю, что даже не думал забираться к барышне, что тут заключена. Я просто странник. Чего вы так… всполошились? Все как-то резко поверили ему, выдохнули с облегчением и снова накинулись на того беднягу, который возник с совершенно новой и уникальной идеей использовать лестницу. Где ее взять, он, конечно же, пока что не знает, но как узнает, сразу же скажет всем этим господам. Чимин на это все посмотрел, пальцем у виска покрутил и двинулся дальше. Похоже, не только принцессы, которые запираются в эти укрепления по собственному желанию, начитавшись красивых романов, отбитые напрочь, но и все, кто туда лезет, чтобы найти себе избранницу – тоже. Ну как можно было предложить поиграть в вертикальную чехарду? Кажется, идти ему придется долго, если везде будет очередь, как на рынке за сахарными тыквами.

3

- Нет, подождите, я первый подошел к этой башне, значит мне и лезть первому. – скрипучим голосом проговорил какой-то очень немолодой человек и оттолкнул Чимина. Пак, конечно, не особо-то желанием горел взбираться, но и дальше идти ему не хотелось. Слишком однообразная дорога, да и природа, по началу удивляющая, сейчас стала какой-то нудной и не такой уж восхитительной. А палящее солнце так вообще, казалось, пытается выжечь Чимина к чертовой матери, как маленькую букашку через увеличительное стекло. - Сударь, я извиняюсь, конечно. Но, собственно, как вы могли подойти раньше, если я тут уже стоял, когда вы меня толкнули? Где-то вы конкретно просчитались! – вспыхнул парень, скидывая с плеча такую надоевшую сумку. Для справки, он шел почти два дня, натыкаясь то тут, то там на эти бесполезные строения. Но, видимо, в небесной канцелярии сказали: «Хуямбала тебе, Чимин, а не простушка без принципов в невысокой башенке», потому что, либо у стен столпотворение безбашенных баранов, готовых рубить соперников на мясо, либо прискорбная вывеска: «дама спасена», либо высота стен настолько невероятна, что Пак начал побаиваться, как бы не замерзнуть там, в стратосфере. Башенка, у которой он остановился, казалась ему не такой высокой, как предыдущая, а оттого была более привлекательной. С окна свисало какое-то потешное знамя, на котором нарисован кентавр или подобие того (художественным навыком эта женщина явно не наделена), а под окном росла такая куча бурьяна, что пришлось рубить его своим клинком, чтобы пролезть. Кажется, не особо-то знатная тут красавица живет! - Пройдите-ка в тартар, господин. Я подошел первый и точка. – ответил ему старикашка, нацепил на свои потрепанные сапоги какие-то сверкающие штуки с заостренными зубчиками, обвалял руки в песке и приготовился взбираться. Из окна высунулась светлая шелковистая макушка, видимо, не веря в то, что кто-то осмелился прийти сюда и спасти ее из «ужасного и страшного заточения своей любовью». Чимин всплеснул руками, думая, мол «серьезно, сука? Какого хрена? В этой башне обитает то, что мне нужно, и оно достанется не мне?» Он даже приготовился научиться кидать лассо за три секунды, чтобы стянуть оттуда этого лысеющего безобразного мудилу с очень хреновыми манерами, но принцесса поступила опрометчиво и высунула всю свою голову. Это было слишком глупым и самонадеянным решением из всех, которые она могла принять, ведь из окна сначала показался нос перекошенный или откушенный вовсе, затем подбородок, а после него еще несколько штук таких же, только чуть меньше. После всего этого великолепия Чимин смог разобрать маленькие бусинки глаз, похожих на свиные, и торчащие уши, напоминающие чем-то слонов из Индии. После такого прекрасного спасения явно нужно подкрепиться чем-нибудь и отдохнуть, потому что как говорил какой-то там знаменитый ученый: «Риск был просчитан, но я плох в арифметике». Черт его знает, что попадется? Это как подброшенное на твой порог яйцо. Не угадаешь, кто именно из него вылезет, если ты, конечно, не спец по яйцам. А Чимин явно не спец. Потому и идти дальше как-то страшно стало. Он добрел до очередной башни, что была средних размеров. Пак тут же упал на толстую полосу тени, что отходила от этой крепости и благодарил всех архитекторов за такие чудесные размеры. Наконец-то ни что-то «аккуратное, женственное и миниатюрное». Уже лежа в ароматной траве, Чимин начал разглядывать место жительства предполагаемой своей избранницы и с интересом обнаружил, что эта башня… обычная? Вроде не высокая, но и не так, что на вытянутой руке можно дотянуться и в окошко заглянуть, если подпрыгнуть. Стены из темного камня, неровные в некоторых местах. Крыша с зубцами, как рисуют в детских книжечках. Ничего, собственно, сверхъестественного! Залезать не было никакого желания. Мало того, на это не осталось сил, но из окна почему-то приятно тянуло сладкой вишней и печеной тыквой в меду. Из окна не было слышно ужасного пения, не свешивалась фальшивая коса и не свисала какая-то второсортная попытка влиться в мир искусства. Ничего не было, кроме этого приятного и просто с ума сводящего аромата, от которого желудок серенады начинал петь без команды хозяина. Черт с ним. Не важно же, кто споет, главное, чтоб дама сердца услышала этот клич и приняла? А у органа, вроде бы, не так уж и плохо получается… Пак встал в самую геройскую позу, прочистил горло и объявил. - Прекрасная дама, я – Пак Чимин. Потомок знатных правителей золотого королевства Силла. Один из самых завидных членов «священной кости» иду спасать тебя из жуткого заточения! «Фух, блять, все по тексту, все по бумажке. А теперь залезть и не наебнуться!» - подумал Чимин перед тем, как истерично засмеяться у себя в голове с представленной ситуации. Просто дама сердца в мыслях ответила простым: «Иди ты нахуй, Пак Чимин», а потом показала один из самых неприличных жестов, на которые способна барышня. Все Сокджин с его шутейками виноват. Определенно. И вот ползет вверх по стенке Чимин, соревнуясь в ловкости с букашками и пауками, сметает своим телом все паутинки приготовленные не для него, обмудка, а для букашек вкусных, и думает: «А зачем бы это все надо?» И, как ни странно, ответа на этот вопрос он не находит в закромах своих мыслей, потому что там ничего, кроме «Код красный, блять, спустись на землю, чертов ты придурок» нет. Даже намека на нормальные мысли. Ничего. У него страх натуральный под кожей шелковыми нитями струится. Ему жутко от одной мысли о том, чтобы вниз посмотреть и проверить, а как же много ему еще карабкаться. Как известно, у страха глаза велики, потому пройденные пол фута кажутся двадцатью, а-то и тридцатью, и Чимин молится всем богам: старым и новым, лишь бы не пиздануться отсюда и ничего себе не сломать. Конечно, заброшенные веревки, прикрепленные к поясу немного успокаивают. Но это все равно, что поместить человека в клетку с голодными тиграми, а потом ему в руки кусок свежего мяса пихнуть. Вроде, съедят сначала мясо, а не тебя. А, вроде, и тебе же в любом случае пиздец. Пак только у самого окна заметил, что как-то не спешит принцесса препятствия какие-то устраивать из вредности, встречать с радостными воплями, как это обычно бывает, или хотя бы из любопытства макушку свою высовывать. Неужели башня пустует, а он сюда лезет, как самый последний обалдуй? Если это окажется правдой, Чимин забьет на все и останется жить в этом строении. А что? Зато свое. И платить кредиторам не надо. И вот, как в самых худших кошмарах, он наконец-то переваливается через треклятую перегородку, дышит сбито и загнанно и пытается не задохнуться от ударившего в нос спертого запаха алкоголя. Теперь сладкая вишня казалась ничем иным, как просроченным элем или чем-то подобным, а печеная на меду тыква просто застилается этим кошмарным запахом. Пак с интересом отпинывает от себя бутылку из старого драконьего стекла, на котором королевская печать красуется, и осматривается. Кажется, он попал на цокольный этаж этого расчудесного здания. Сводчатые потолки давным-давно огроменными паутинами затянулись, пол больше походил на несанкционированную свалку в пригородных поселениях, потому не мудрено, что где-то слышался крысиный писк и какое-то непонятное шебуршание. Света было катастрофически мало, точнее, он был только из того окна, куда минутой ранее завалился Чимин, и освещал он только винтовую лестницу, что вела на второй этаж. А что делать? Делать-то в общем-то нечего. Даже если тут никто и не обитает, Паку будет чем заняться в ближайшие три дня! Разобрать этот хламовник, который еще нужно уметь вот так мастерски организовать – задача не из самых простых. Потому что даже на лестнице встречаются преграды в виде недоеденных кусков яблок и тыквенных косточек. Неужели от мяса отказывается? И как с ней жить? Парень со странным трепетом в сердце и неподдельным испугом остановился перед полукруглой дверцей небольших размеров. Что ж, тут хотя бы не живет мини-великанша, потому что пролезать в такие двери ей было бы неудобно! И он, который до этого момента ничего не думал даже о своем долге перед барышней, вдруг заволновался дико. А ведь действительно! Он с этого момента становится ответственным не только за свою жизнь, но и за жизнь леди. Потому он лишь со страхом смотрит на мелькающую неровную полосу света из-под двери и мнется на пороге, еще раз обдумывая свое решение. И только в самый последний момент, когда он уже готов шагнуть обратно за перекладину, он вдруг вспоминает о том, что объявился уже, что имя свое назвал, а, следовательно, вот так вот просто уйти и не может. - Что б тебя… Тупая ты сука, Пак Чимин. Нельзя было подумать об этом раньше? Ладно. – вслух произносит он непонятно зачем и толкает несчастную дверь. Та в свою очередь со скрипом отворилась. Воздух вдруг наполнился сладковатым запахом туалетной воды, напоминающей горький шоколад, а между ними нотки чего-то еще! Запах недавно высушенной огородной мяты, запеченной по старинному рецепту тыквы и цветочного меда. Где-то недалеко витал теплый аромат переслащенной вишни и клюквы. Даже чувствительный на запахи нос Пак Чимина не смог разобрать по деталям всю прелестную симфонию, сложившуюся тут за долгое время пребывания принцессы. Это по вещам было видно. Первое, что бросилось в глаза – громадная кровать, отделенная от всей остальной комнаты самодельной ширмой. Видимо, эта особа еще и поспать любит, потому что перины из самого настоящего пера сотканы, а значит, мягкая просто весь пиздец. Затем столик небольшой, на котором стояло несколько бутылок из того же стекла драконьего и с той же печатью красной сургучной. Почти все из них были опустошены, и это немного печалило. Очень интересно, что можно употреблять в таком количестве! Особенно женщине! Рядом с бутылками валялась небрежно серебряная маленькая ложечка с каким-то медведем черным на конце, и стояла неглубокая поцарапанная со всех сторон тарелка. На настенных полках стояли бутыльки. Наверное, такой коллекции и в арсенале самых прошаренных колдуний и ведьм не найдешь, потому что их несчетное количество там стояло. Они переливались всеми цветами радуги, но преобладали оттенки красного и бордового, что не могло не насторожить. Каждая бутылочка была подписана аккуратным витиеватым почерком, и завязана в маленькие самодельные мешочки из шерсти. А вот остальное рассмотреть Пак, к великому сожалению, не успел. Перед его глазами возникло нечто в иссиня-черном мужском платье. Это нечто было совсем немного выше Чимина, потому и перекрывало все сообщение света, которого и так здесь было в недостатке. Кстати о нем, кажется хозяйка этого места очень любит ароматные свечи, ведь запах сладкого воска раскрылся, как только Пак шаг за порог сделал. Так вот. У этого нечто ноги мускулистые, но изящные , в темно-синие лосины обтянутые и собранные в четкой первой танцевальной позиции. У него талия точеная, поясом такого же оттенка широким подчеркнутая. А плечи у этого существа настолько аккуратные и изящные, что Пак почти руку свою к ним протянул, но вовремя одумался и опустил. От этого нечто запах тыквы и меда исходил. И шоколада горького. Казалось, у него кожа белоснежная этим медом полностью покрыта, потому что в свете единственной свечи переливается и блестит, как звездное небо. На одну огромную пряность похоже, и Чимину не терпится эту черную обертку снять, чтоб все медовое тело увидеть. Но вот грубый мужской голос из веселых мечтаний выводит и заставляет взгляд поднять. - Добро пожаловать, Пак Чимин. Я же верно услышал? – спрашивает тот, как ни в чем не бывало, и улыбается деснами. У Пака сбой системы. У него, кажется, крыша поехала. Или все-таки солнечный удар случился. Потому что перед глазами мельтешит блядский парень в блядском мужском платье. Сомнений нет, что это мужчина, но какого черта он тут делает? Это какое-то испытание? Это он – мифическое страшное существо, которое надо убить? Пак Чимин готов с охоткой поверить, что это мифическое существо. Потому что такой кожи он еще в жизни не встречал. Вот только убивать это существо нет никакого желания. Зачем, если можно посадить в стеклянную клетку и любоваться всю оставшуюся жизнь? - А принцесса… Ну, да, я Пак Чимин. А ты кто? – как-то чуть отойдя от натурального шока, наконец-то смог выдавить из себя парень, хватаясь за клинок в сумке. Существо, облаченное в черный, лишь усмехается и складывает руки на груди в величественном жесте. В его глазах бездонных так и читается это презрение и превосходство, которое ничто и никогда сломать не сможет. Видимо, уже кто-то пытался, раз так уверенно губы тянет в непонятном оскале. - Ну-ну, Пак Чимин. Это, блять, невежливо. На хозяина с ножом кидаться, где тебя только манерам учили. – с восточным акцентом на чистом английском сообщает ему парень и отходит на пару шагов к своей кровати. Только сейчас Пак замечает, как везет в разные стороны этого парня, когда он неровной поступью плетется к обитому шелком глубокому креслу и плюхается в него со всего размаха. Кажется, принцессовскими манерами тут даже не пахло. Как и самой принцессой. Это нечто назвалось хозяином, а, следовательно, он либо муж особы, которая тут обитает, либо сама особа. - Не понял. – честно признается Пак и так же бесцеремонно проходит вслед за не очень трезвым хозяином здания. - А я вот тоже не понял, нахуя ты сюда залез. Написано же на указателе: «Принцесса спасена». Чимин в памяти прокручивает свою дорогу, вспоминает всевозможные стрелки, которые вообще мог заметить на пути, но ничего похожего не всплывает в голове. Он машет своей башкой в надежде на то, что эти альбиносовы короткие локоны исчезнут, а на их месте возникнут пшеничные длинные косы, но ничего не происходит. - Сука. Значит тот мужлан не подправил указатель! А я зря ему подарил бутылку королевского эля. Кстати, эль будешь? – вдруг став веселым, спросил парень у Чимина и протянул ему пузатую бутылочку, в которой бултыхалась только половина. Пак недоверчиво покосился на восседающего в кресле человека и еще раз мотнул головой. У него глаза ярко-фиолетовые. У него ресницы белоснежно-белые. У него родинка на щеке светло-коричневая, как будто нарисованная или искусственная, но такая блядски красивая. Парень сидит, нога на ногу закинув и отведя коленку в сторону, как настоящий молодой наследник, силу и власть почувствовавший. Смотрит из-под белесой челки своей и улыбается как-то слишком сладко. Что-то с этим парнем явно не так. - А где принцесса?.. - второй раз спрашивает Чимин, как тупой баран, который не может найти выход из нового загона. И, скорее всего, он похож на этого тупого барана. Потому что парень вздыхает тяжело и убирает протянутую бутылку в сторону своего рта. Своего блядского рта с бледно-розовыми губами, которые почему-то слишком красиво обхватывают полное горлышко сосуда и отпивают что-то сладковатое с запахом вишни. - А я думал, что представители «священной кости» ныне чуточку умнее. Что ж. Приятно осознавать, что традиции не меняются на родине. Пак присел на тахту и схватился за голову двумя руками, как будто пытался успокоить слишком бурную реку мыслей и событий. То есть… этот парень с молочной кожей обитает тут вместо принцессы? То есть этот парень восточных кровей, раз знает о «священной кости». То есть… - О, брат, тут не обойдется без глотка крепкого эля. Честно тебе говорю, еще никто не разбирался. - Не-не, я пас. – снова отталкивает Чим от себя протянутую бутылку, потому что уже готов разбить ее к чертовой матери. И не факт, что не об голову этого слишком самоуверенного придурка. - Ну. Ты можешь попробовать стать первым трезвенником в этой башне, мне все равно. Хотя, если что, я еще не до конца обиделся. Пак бросил что-то вроде «ага» или «конечно», все еще пялясь по сторонам. Та же кровать, только теперь видно, как небрежно заправлено постельное белье. Тот же стол, только теперь Чимин заметил кусочки пшена, что не оттерлись при ленивой мойке. Те же полки, только сейчас заметно, что баночки пыльные и расставлены совсем неправильно. Все, как у мужчин. Все в мужском стиле. Все, как у него самого в спальне. - Так ты живешь тут? – через несколько минут полного молчания и успокаивающего бурления в какой-то кастрюльке, вдруг спросил Чимин. Парень, что сидел в кресле, со всего размаху себе по лбу ладонью стукнул и состроил лицо аля «о господи, блять, когда ж ты уже заткнешься, тупая букашка?» Он сейчас выглядел действительно несчастным, и Чимин понимает почему именно. Живешь себе один спокойно, попиваешь вкуснейший королевский эль из позолоченных бокалов, а потом к тебе заваливается непонятное что-то и требует каких-то объяснений, мол, че это ты тут так клево живешь, пока я по башням лазаю? Никому бы не понравилось. - Так. Пак Чимин. Завалился, так будь добр сидеть спокойно или не задавать очевидных вопросов. Да, я живу тут. Да, я парень. Да, я «заточен» в башне. Да, тут никогда не было принцессы. Да, я знаю, что такое «священная кость». Просто потому что меня зовут Мин Юнги. Я из Когурё. Ты, как я понимаю, из Силлы? Чимин снова кивнул и произнес какое-то неразборчивое «угу». Потому что нихуя не «угу». Все стало в разы непонятней! Какого черта этот мудак делает в женской башне? Почему он вообще тут живет и спокойно напивается в хламину, уповая лишь на то, что кто-то подпишет указатель как «принцесса спасена»? С чего бы этому полудурошному быть таким блядски красивым? Что? Упс. Нет. Точно надо выпить.

4

- Ну так вот. А я ему и говорю, мол: «Да я че, мудак какой-то, чтоб в башню лезть и спасать кого-то там? Не, бать, сам этим занимайся». – с ноткой веселья и неопределенной горечи продолжил свой рассказ парень, допивая n-ную по счету бутылочку крепкого алкоголя. У него глаза фиолетовые немного бордовым отливают от опьянения. Они мутной пленкой заплыли, а доныне широкие зрачки сузились, становясь маленькими точками в конце каждого предложения. Мин Юнги, он такой. Его таким Чимин увидел и, наверное, навсегда таким запомнит. Он в конце всегда точку ставит, даже без намека на запятую. Он решений своих не меняет и твердо на них до самого конца стоит. Он никому не позволяет эту точку дерьмовую ставить, он ее сам всегда старательно вырисовывает. Даже сейчас говорит отрывисто. Четко и членораздельно, хотя невероятно пьян. У него голос низкий и шепелявый немного. Он на змею чем-то похож. На королевскую кобру с необычным альбинизмом. Скрытный, все время ускользающий, опасный. Пак за ним наблюдал, повадки его запомнить пытался, хотя выходило слишком небрежно, ведь он не отставал в этом распитии алкогольных напитков на скорость, а потому был не на много трезвее своего нового знакомого. На самом деле, интересные у него теперь знакомые есть, ни дать ни взять. Побочный сын английского короля от кореянки, который до совершеннолетия жил с матерью, а потом был вынужден выехать в Европу по приказу отца. И если бы Чимин хуево разбирался в человеках и их внутренностях, он бы мимо ушей пропустил этот факт о «побочности», но как только это слово звучит, сразу становится ясно, почему этот парень тут находится, хоть он и королевских кровей. А вообще, этот новый знакомый не таким уж и безалаберным оказался, да и не одиноким вовсе. У него тут помощник имеется, который приходит время от времени, старается порядок поддерживать и провиант бедному заточенному пареньку поставляет, а в тайне от отца-короля еще и алкоголем снабжает. Интересно, конечно, как правитель не заметил исчезновение целого погреба, но это уже совсем другая история. - Ага. А он тебе че? – состроив совершенно безучастный вид, поинтересовался Чимин. Эта история ему с чего-то (даже непонятно от чего) показалась пиздец какой знакомой и близкой, потому он слушал все, впитывал каждое слово. И совсем не потому, что у парня баритон красивый! - Ну а он мне говорит, мол: «Допрыгался ты, пиздюк». И вот я тут уже как… 387 дней, 20 часов и 13 минут. Прости, секунды посчитать не могу, потому что часы сломались и валяются в хламе уже два дня. Пак округлил глаза и обвел комнату взглядом. Действительно. Ни настенных часов, ни наручных он тут не заметил, а это ведь просто чертовски странно. Как можно жить без часов? Взаперти? Это же легче сойти сума от того, что ты не знаешь, который сейчас час или сколько прошло с момента пробуждения. А как узнать, когда завтрак или обед? Хотя, вот посмотришь на Юнги, и сразу же поймешь, что завтрак и обед здесь не по расписанию, а тогда, когда сам Мин Юнги захочет. Нет у него правил, ничему он не подчиняется. Заманчиво. - Подожди, а как ты тогда… - Считаю. Мысленно. Чимин открыл рот еще раз, но тут же бестолково закрыл, походя своими действиями на большую глупую рыбу. Даже глаза точно так же выпучил, потому что это просто нереальным казалось. Теперь понятно, насколько здесь скучно, что готов секунды в голове считать, лишь бы занять себя чем-то! А еще стало понятно, почему этот парень так много говорит, хотя, по нему видно, что ему самому это непривычно. Кажется, в обычной жизни, он не такой болтливый, как сейчас. Странно, что он еще не набросился на Чимина с криками: «Какой сейчас год?!» Потому что сам Чимин так бы и сделал. Юнги еще немного эля отпил из своего бокала, стенки которого интересными узорами украшены, и указательным пальцем вдоль губ провел, стирая микроскопические капельки влаги. Безоговорочно красивый. До невозможности недосягаемый. У Чимина к этому парню жалость в груди, потому что явно видно, что он далеко не самый любимый сын у своего отца, что повезло ему в этой жизни чуть меньше, чем самому Чимину, а оттого он такой, какой есть. Каменно-спокойный, терпеливый и безучастный. - А ты, что же, Пак Чимин… счастье свое ищешь, раз по стенкам лазаешь не хуже моего Георга? Это паук местный, если что. Насмехается, скотина. Превосходство свое пытается показать. Слишком уверенный в себе ублюдок! Пак Чимин это сломать хочет, просто из вредности своей детской. - Нет. Просто мой отец будет чуточку гуманней, а я чуточку умней. – стараясь переломать нахер эту улыбку, играющую на губах, весело заключил Чимин. - Ага. И потому ты завалился в окно ко мне? – снова поставил свою точку Юнги. Даже вопросительным предложением! Чертов этот Мин Юнги. - Знаешь, хорошо, что не к твоей соседке. - О, так ты познакомился с Леди Гарольд! И что же, не понравилась она тебе? Пак состроил многострадальную мину и показательно заплакал, чтобы Юнги смог увидеть все испытанные эмоции от встречи с той белокурой мадамой, которая больше походила на бабайку из детских сказок, которыми Чимина пытались пугать года в три. А Мин в свою очередь, засмеялся хрипло и низко, блестя своими глазами необычными. Они у него горят странно, когда тот на Чимине свой взгляд задерживает. Чимину кажется, что в них сам дьявол с трезубцем сидит. Чимину кажется, что его к себе в омут затягивает и испепеляет этот дьявол. Но Чимину только кажется. Определенно. Пак поудобнее в своем кресле уселся, опираясь спиной на один подлокотник, а ноги закидывая на второй, чтобы и на Юнги смотреть можно было, и прилечь немного. Долгий путь измотал его настолько, что он готов был уснуть даже в таком положении. А алкоголь в крови твердил, что это не такая уж и дурная идея. Все-таки глубокое кресло, обтянутое зеленым благородным бархатом, очень даже неплохое пристанище после стогов сена и листвы. - Могу ли я переночевать у тебя? – выпалил волнующий его вопрос Чимин и чуть сузил глаза, улыбаясь так ласково-ласково. Он знает, что умеет быть красивым. Он знает, как это использовать. И Юнги это видит тоже. Потому что взглядом своим с полуприкрытыми тяжелыми веками скользит бессовестно по всем изгибам тела Пака, задерживается где-то на его плече и слабо трясет головой, почти незаметно, но Чимин-то замечает. - Да хоть жить оставайся. Но спать будешь на кресле, свою кровать я тебе не уступлю. - А где же хваленое гостеприимство королевских чинов? – совсем беззлобно спрашивает Чим, пряча свой смущенный взгляд в подол своего платья. - Там же, где твое уважение к старшим, мелочь пузатая. В заднице. Пак сделал задумчивое лицо, потому что изначально не понял, к чему была брошена эта предъява. - Даже не надейся. Я не буду называть тебя хёном. – заключил Пак и думал, что подвел этим самым точку… - Чимин. В заднице может оказаться не только твое уважение. Так что поаккуратней, блять. - переделал сраную точку в запятую Мин Юнги, а после поставил свою, туша единственную горящую свечу двумя тонкими пальцами.

5

Чимин вообще всегда любил цепляться за фразы, а в особенности ему нравилось переворачивать полученную информацию и подстраивать ее под себя, чтобы ему одному было удобно. Отец гордился этой возможностью сына, потому что «для знатного человека это очень важно», хотя бесился, если Пак выдумывал применять это к нему. Вот и этим утром он воспользовался своим талантом при разговоре с только что проснувшимся Мин Юнги, который хлестал воду, как загнанная зебра на водопое. Кажется, он выглядел не особо счастливым, а немного воспаленные красноватые щеки свидетельствовали о том, что Юнги реально хуево. Когда-то Чимин слышал, что, если у людей больных альбинизмом воспаляется кожа, это не ведет ни к чему хорошему. Обычно это свидетельствует только о заболеваниях или серьезных проблемах внутри организма. И он бы заволновался за этого парня, если бы не его привычная манера лениво выговаривать каждое слово и отвечать на все абсолютнейшим сарказмом. - Ты еще не ушел? – неожиданно заметил парень, ставя кувшин с водой на стол. Пару капелек от сильного столкновения вылетело из сосуда и остановилось на безымянном пальце и мизинце правой руки юноши, стекая медленно, но верно, к таким же бесцветным ногтям. И Чимин этого, конечно же, не заметил. Конечно же. - По-моему, вчера ты сказал, что я могу тут жить. – совершенно спокойно ответил Чим, немного переворачиваясь в своем кресле и складываясь в компактный клубочек. - И ты воспринял это как разрешение? - Точно. - Нихуя ты умный. – весело подметил Юнги, проходя мимо и скидывая ноги своего неожиданного гостя с подлокотника. - А-то. – буркнул Чим, усаживаясь ровно в кресле и строя самое разочарованное в мире лицо. Кажется, там всю вселенскую боль можно было увидеть невооруженным взглядом. А Юнги действительно непоколебим. Он только плечами пожимает и, даже не оборачиваясь к своему сожителю новому, проходит к своему рабочему месту, на котором вопреки всему идеальная чистота. Мин опускается на стул резной с высокой спинкой, а Пак только сейчас замечает золоченые головки на подлокотнике. Скорее всего, этот «трон» с самого дворца королевского притащен. Парень из стакана перо достает по истине большое, насыщенно-черное. Чимин даже отсюда видит, что оно на ощупь бархатное. Мин Юнги просто так со своими игрушками любимыми не расстается. А если и расстается, то на это веские причины есть. Это Пак тоже в пометках «О Мин Юнги» оставил и заучил наизусть. Сам черт глазами Чимина смотрит, потому что не просто так он замечает эту кожу молочного цвета. Ему кажется, что она не такая, как у всех. Она словно лунной пылью покрыта, а от того чувствительна до покалывания от малейшего прикосновения, от того поблескивает в полумраке. Юнги взгляд прожигающий на себе чувствует, наверное, потому что плечом ведет неопределенно и вытягивается в струну, даже затылком своим пугая. Пак, кажется, сотни вольт через себя пропустил, когда Мин заговорил с ним, даже не оборачиваясь. - Полотенце в шкафу на цокольном. – отстранено сообщил альбинос и снова вернулся в немного сутулое состояние. Он тактично, как и полагается королевским особам, сказал: «Пошел нахуй, не беси». Что ж. Достойно похвалы, Мин Юнги. Достойно. А Пак, вопреки своему характеру вспыльчивому, лишь фыркнул и поднялся с места, достойно держа плечи прямыми. Он привык чужие выпады на свой счет воспринимать с поднятым подбородком, все-таки чему-то отцовская строгость его приучила. И пускай где-то под ребрами скребется что-то с длиннющими когтями, он ничего никому не покажет. На цокольном этаже в разы чище, чем вчера. Коробки какие-то огромные стоят, и Чимину любопытно весь пиздец, что же там такое и как мог убраться сам по себе весь хлам, пока он не вспоминает вчерашний разговор о помощнике из дворца. Что ж, скорее всего, там еда и новая выпивка, а потому эти ящики теряют всякий интерес для Пака. Он действительно находит полотенца, находит все принадлежности ванной гигиены и позволяет себе изучить все стоящие на антресолях в бане бутыльки. Кажется, этот грубый и холодный Мин Юнги любит ухаживать за собой, потому что чего только нет в этом арсенале маленькой ведьмы! Паку все запахи кажутся знакомыми, потому что они наполняют комнату Мина, они уже его частично пропитали, и это почему-то очень нравится ему. Там бутылек светло-бирюзовый, надпись на котором гласит «Шампунь с лечебными травами». Чувствительные окончания щекотит легкий запах сушеной мяты и хвои восточной… домик в Силле напоминает, потому Пак долго в руках эту баночку крутит и улыбается самой глупой улыбкой. «Интересно, а волосы его пахнут так же?» - вдруг спросил какой-то писклявый голосочек в голове, пугая до усрачки. С чего бы ему, взрослому парню, думать о запахе волос другого взрослого парня? Господи, какой же бред. Чимин тут же на место бутылек поставил и взял следующий темно-бордовой окраски с мутными блестками, больше на кровь похожий. «Молочко» - объяснила все надпись. Запах горького шоколада насыщенного голову вскружил. Кажется, у Пака коленки подкосились от одной мысли о том, что у Юнги так же кожа лунная пахнет. Он бы еще пошарился в этих кремах и бальзамах для кожи, которые – Чимин уверен – Юнги сам изготавливает для себя, потому что другого объяснения тому котлу и многочисленным бутылькам на настенных полках он не находит, но тело напомнило, что он на каменном полу босыми ногами стоит, в одно полотенце завернутый. Пак зашел в предбанник и скинул с себя ткань махровую, откладывая в сторону. Кажется, Юнги тот еще нарцисс, потому что прямо перед выходом зеркало висит огромное. Чимин вдруг представил, как хозяин башни с себя такое же полотенце скидывает и любуется своим телом обнаженным. У него кожа под платьем еще бледнее, наверное. У него, наверное, она на молоко похожа на бедрах. - Сука ты, Пак Чимин. Побочный тут только ты, а не Юнги. – сказал он сам себе, набирая в ковш горячей воды, выливая почти рывком на себя. Он больше о коже молочной со вкусом шоколада не думает. Он думает только том, почему вообще здесь решил остаться, а не ушел безмолвным стыдливым утром. Скорее всего, потому что и так наперед знал, что его поход успехом не увенчается, и не найдет он себе даму, которая не будет приставать со своими глупостями аля: «Хачу ожерелье с зелеными бусинками» или «Давай еще одного ребеночка сделаем». Чимин в себе эту неприязнь к женскому полу еще в юном возрасте заметил, когда на вечера родители всей «священной кости» приводили своих маленьких дочерей, а те, чувствуя свое выгодное положение достойной партии для любого, вели себя хуже детей овцеводов: пинали непонравившихся кавалеров, крутили своими шелковыми поясами и мерялись размерами бантов на традиционных костюмах. Пак еще маленьким мальчиком пообещал себе, что, если у него и будет избранница, она уж точно не будет вот такой вот. И нарушать свои обещания он не будет. Но если он без этого довеска надоедливого вернется, отец точно разочаруется, и чего доброго убить прикажет, чтобы род не позорил. Ну или в больницу для душевнобольных упечет, чтобы Пак там свой век доживал. Ему ни тот, ни другой расклад совершенно не нравятся, а потому он остается здесь. Конечно, это бестактно совершенно, потому что вчера Юнги скорее всего бросил это без всякой задней мысли, как будто «отъебись» произнес немного повежливее, но он же не выгнал его метлой и ссаной тряпкой? Не выгнал. А значит не так уж и сильно против. Просто теперь он не одинокий отшельник, забытый богом. Теперь их тут двое. Пак смыл с головы пену от розового мыла, которое так кстати захватил с собой и собирался заняться своими измученными ногами, что в некоторых местах мозолями покрылись, как вдруг зачем-то открыл глаза. Перед его лицом на толстенной паутине спускался огроменный паук. У него лапки мохнатые сложены, словно он коварный план продумывает, и глазищи многочисленные недобрым огоньком блестят. Чимин, не помня себя, схватил полотенце и с дикими воплями вылетел из бани, поскальзываясь на собственных мокрых ступнях. Кажется, его крик услышали сейчас даже в Силле, потому что Юнги, сидящий до того в кресле, подорвался и подлетел к нему. - Что? Что случилось? – взволнованно спросил он, заглядывая в слезящиеся глазенки Чимина. А он и слова сказать не может. Ему все кажется, что это противное существо где-то на нем сидит и кусает. У него рефлекторно все тело начинает чесаться, как будто ему под кожу этот паучина уже сотни тысяч яиц отложил. Кажется, у Пака теперь блядская психологическая травма, от которой он будет избавляться как минимум лет сто. - Ты чего орешь, как будто короля голым увидел? – совершенно серьезно спрашивает Юнги, начиная двигаться в сторону ванной. Пак за ним тащится, придерживая полотенце одной рукой. Оно, кажется, слететь готово в любую секунду, но Чимин этого не замечает и не заметит еще ближайших часа три. И, кажется, ничего больше вообще никогда не увидит, потому что он глаза больше не закроет и ослепнет нахуй. Юнги заходит в баню насторожившись. Но на лице у него явная решительность, он сейчас как древнегреческий бог выглядит: смелый, сильный, величественный, чуть размытый паром. У парня смешно волосы в кучеряшки скручиваются от влажности, когда он с глухим стоном берет на руки эту мохнатую скотину и оборачивается к Чимину. - Сука ты, Пак Чимин. Я думал, что тут как минимум блять твой прадед из мертвых восстал и потребовал твой мозг отдать на съедение паковскому роду. – Юнги выдохнул и отпустил тварь из рук куда-то в щель между потолком и стеной. – Знаешь, если бы это было так, они бы все остались голодными, гребанный ты паникер. Пак обиженно губы свои пухлые поджал и щеки чуть надул. Кажется, он сейчас как ребенок, у которого конфетку отняли, выглядит, потому что Мин тут же смягчается и еще раз выдыхает немного разочарованно. - Это был мой домашний питомец, Чимин. Его зовут Георг. Я говорил тебе о нем вчера. Чего ты так переполошился? – Юнги подошел чуть ближе и осторожно лицо Пака за подбородок одним указательным пальцем приподнял. Красивый. Весь пиздец. - Он ползает по стенам точно так же, как ты. И живет здесь на не совсем законных основаниях, как и ты. А еще, он питается моей едой и пьет мою воду. Просто у него чуть-чуть больше ног и глаз, но в остальном вы похожи. Так что… советую тебе не бояться, а привыкнуть к такому соседству. Чимин лишь кивнул. Он вдруг от шока отошел и понял, что стоит сейчас перед принцем и возможным наследником английского престола почти в неглиже. У него полотенце маленькое еле задницу прикрывает, даже дрожащие от страха и холода бедра не скрывает. У него торс влажный и оголенный, которым он сейчас светит. У него плечи, которые вчера так Юнги понравились, крупно дрожат, как будто Пак расплакаться хочет. А он и сам не понимает. Но, кажется, и правда хочет. И Юнги тоже замечает его внешний вид только сейчас, отскакивает на пару шагов, как от прокаженного, и руки тут же за спину убирает. Он титаническими усилиями пытается свой взгляд задержать на подрагивающих губах Пака, но все же скользит им по телу. Горячие полосы после себя оставляет, которые почти жгутся до боли, как будто криком просят: «посмотри еще!» Чимин его взгляда не видит, потому что голову стыдливо в пол отпускает. Но этот взгляд каждой клеточкой тела чувствует. - Прости, что напугал. – все-таки выдавливает из себя парень, ощущая, как к щекам кровь прилипает. Он отступает чуть в сторону, наконец-то открывая путь к выходу. Юнги тут же преодолел расстояние до выхода в два больших шага, но почему-то замер на пороге. Он к Чимину не обернулся, его плечи расслаблены были, совершенно спокойными. - Ничего. Прости, что смутил тебя. – спокойно сказал Мин и закрыл за собой двери. Но что-то подсказывает Чимину, что нихрена этот непробиваемый Мин Юнги не спокоен сейчас. Он точно так же с ума сходит, просто показывать это – не входит в его правила.

6

Чимин все еще живет тут. Он обосновался на тахте рядом со столом, научился правильно укладываться на ней спать, а Мин Юнги не поскупился и выделил простыню, чтобы Пак мог укрываться в холодные ночи. Пак привык к этим каменным несменяемым стенам, к обстановке привык и заучил ее наизусть. Кажется, он в кромешной темноте смог бы обойти всю площадь и ни разу не споткнуться. Чимин живет строго по установленным правилам и Мина не бесит. Подстегивает, подстебывает, заставляет задумываться об изгнании ежедневно и ежечасно, но ни в коем случае не бесит. Он взгляда изучающего на нем не задерживает долго, от работы не отвлекает и передвигается на носочках, когда Юнги находится в рабочей зоне. Чимин прибирает свое место сам, а еще иногда и место хозяина этого жилища захватывает, а тот, кажется, и не против, лишь бы Пак бумаги не ворошил. Это единственное условие уборки. Пак сначала питался теми продуктами, которые поставляли Мину, а затем выпросил у того котел в личное пользование, хорошенько отмыл от трав и веществ, и начал готовить из отдельных овощей и фруктов целые блюда. Теперь в их ежедневное меню обязательно входили каши, супы и второе. А иногда Чимин заморачивался и стругал несложные салаты. Мину, кажется, нравилось. Ему все нравилось, что Чимин делал. Вечерами Пак рассказывал задумчивому парню интересные длинные истории об их родине, о новостях, которые слышал от отца. Если Юнги был особенно не настроен на разговор и закрывался в полотнах своей кровати, Чимин уходил на цокольный этаж и пел любимые песни. Он напевал самые разнообразные мотивы, хоть и чаще всего минорные. Пак знал, что Юнги не спит, что он слышит и даже слушает то, что там поет его сожитель, потому Чимин старается, вкладывает самого себя в каждую ноту, чувствами все свои песни наполняет. У него самого по коже мурашки бегают стадами. И у Мина – он уверен – тоже. Потому что однажды, когда Пак только-только додумался до этого досуга, он запер плотно двери, чтобы не потревожить сна своего соседа, а когда вернулся, обнаружил дверь нараспашку открытой. Юнги неизменно пил. Пил, как в последний раз. Он как будто заглушить самого себя пытался. Как будто топил что-то на дне своего золоченого кубка или стакана с причудливыми узорами. Но Чимин заметил, что он стал как-то меньше пьянеть, мог один кубок растянуть на несколько часов, и почти всегда оставался абсолютно трезвым, пока Пак не принимал решение лечь спать. И вроде бы, что еще нужно для счастья? Отец не вспоминает, с собаками не ищет, потому что, кажется, действительно разочаровался в своем отпрыске, который к семнадцати годам так и не нашел себе достойную партию. И ладно бы все дело состояло в том, что он просто не может этого сделать из-за своего социального положения, которое колеблется где-то между «не очень» и «инфернальный пиздец», ведь людей с восточной внешностью с охоткой готовы принять за торговцев, а вот за принцев… разве что на смех поднимут, пока ты свои документы с родословной не покажешь и историю своего государства не расскажешь в подробностях. Но нет, он просто-напросто не хотел заводить семью. Ну вот не хотел. Жены тоже как не было, так и нет, а детей и подавно не намечается, обязанности практически те же, а еда порой вкуснее, чем с домашнего стола. Вот только Мин по-прежнему холоден и непоколебим. Говорит мало, внимания не обращает и ничем его не привлечешь, пока он сам этого не захочет. И никогда не благодарит. Слова доброго не скажет. Умрет скорее или горло Паку перережет, чем скажет обычное «спасибо» за тот же сраный ужин. Изначально плевать было совершенно, потому что «не благодаришь, ну и нахуй пошел. Я же для себя это делаю!» А потом как-то вообще не плевать стало. Потому что, ну кого, блять, обманывать. Конечно же не для себя он это все делает. Не для себя он бутыльки в алфавитном порядке расставляет на полках, не для себя старается мясо прожаривать не до конца. Терпеть не может стейки с кровью, но вот Юнги нравится. Не для себя он начал одежду тщательнее стирать и выглаживать. Не для себя волосы стал укладывать по-новому, наивно надеясь на то, что Мин хотя бы взгляд на него бросит, а не сквозь посмотрит. Но вот Юнги как смотрел на стену, что за Чимином находилось, так и смотрит на нее. Бесконечно тяжелым взглядом. Потому сегодня вечером Пак молчит. Он не пытается рассмешить своего соседа, просто потому что устал. Какого хуя, гребанная принцесса Несмеяна, что ли, чтобы Чимин перед ним стелился, какой-то реакции добиваясь. В нем что-то сегодня рухнуло. И, кажется, это были надежды на беззаботное светлое будущее, в котором он бок о бок будет жить со своим счастьем хорошим другом. Юнги как-то странно на него посматривает со своей кровати, как будто ожидает чего-то и каждый раз, когда Чимин воздух недостающий в легкие набирает, напоминает птичку весеннюю. Встрепенется весь, выпрямится, дыхание затаит и смотрит с надеждой. Но Пак лишь выдыхает и снова принимается заниматься какими-то своими делами. Он никуда не может от этого чувства деться. Ему не хватает монолога. Нет, не так. Ему диалога с тишиной Мин Юнги не хватает. Только сейчас Пак заметил, что тишина какая-то другая. Когда он говорит, он ощущает, что даже стены увлечены его рассказом, хоть и молчат, а сейчас… тяжело даже дышать. Чимин обреченно выдохнул, со звоном забросил грязные ложки обратно в котел, сам пугаясь такого звука, и подошел к своей сумке. Он лязгнул замочком, снова поражаясь тому, что все стало звучать гораздо громче. Ему показалось, что он учащенное дыхание Юнги сейчас услышал, потому обеспокоенно взглянул на него. А Мин как будто испугался чего-то. С места своего нагретого поднялся и напрягся, вытягиваясь в струну до предела натянутую. Весь выглядел сейчас, словно лев, готовящийся к прыжку. Красивый. Весь. Полностью. - Куда-то собираешься? – вдруг прервал тишину Юнги, даже не замечая, как дрожит его голос. - Н-нет? – Пак даже интонацию подобрать не смог правильную от неожиданности, но тут же собрался, опуская взгляд куда-то в свою сумку, хоть и держал то, что ему было нужно в руках, - Книгу просто хотел достать. И тишина вновь повисла. Она стала еще тяжелее, чем была до этого. Они как будто на кладбище в три часа ночи пришли и бродили меж безмолвных могил, шутя про тех, кто в этих могилах свои кости греет. Слишком угнетающе. Но Пак не собирался настраивать радар нормальности в одиночку, потому он приземлился на свое спальное место и осторожно провел ладонью по корешку книги, где золотыми буквами было выведено «Чхве Чхивон … Силлаские сказания об удивительном и разном». Это еще одна тайна Чимина, которую он всю жизнь старался скрывать от отца. Да-да, его учили чтению в раннем возрасте по приказанию родителя, но это было лишь для того, чтобы дитятко было ознакомлено с грамотой и письменностью. Принцам так положено. Но положено принцам читать скучные бумажки с отчетностью о государственных делах или жалобные письма подданных, но никак не художественную литературу, в которой воспевалось то самое «высокое», о котором его отец слышать не может. Он всю письменность, посвященную эмоциям, чувствам и описательным моментам «бурдой бесполезной» называет и откидывает в сторону. В сторону камина, чаще всего. Эта книга – единственная, которую не заметил отец и не сжег к чертям собачьим, потому Пак ее хранит особо бережно. Перечитывает уже раз сотый, но каждый раз становится открытием для него. Чимин чувствует на себе этот взгляд тягучий, словно патока, но в упор старается не замечать и внимания не обращать на него. Пусть Мин Юнги тоже себе локти чуть погрызет и мозги застывшие расшевелит в попытках угадать, что же такое происходит, что даже болтливый Пак Чимин заткнулся и не докучает своими «тупорылыми рассказами ни о чем». Конечно, всегда после этой фразы следовало «Но интересными, продолжай», но от этого не менее обидно. - Чимин. У Пака чуть книга из рук дрожащих не выпала. Он еле удержал ее кончиками мизинцев, в этот же момент уверовав в существование чуда в этом мире. В этом имени, что с уст до ужаса противных и пиздец притягательных слетело, не было привычных небрежных ноток, не было холода, что мурашками полз по загривку, не было даже безразличия. Все буквы вдруг мягкими сделались, сладкими и пряными, как будто говорящий сам смаковал каждый звук. - Да? – спросил Чимин. Потому что он действительно не поверил, что Юнги сейчас к нему обратился. - Могу я попросить… Это странно, конечно, но не могли бы мы почитать книгу вместе? Пак даже взгляд свой испуганный на Юнги перевел и одну бровь, не веря, приподнял. Он ожидал увидеть на кровати кого угодно: черта, дьявола-искусителя, умалишенного или душевнобольного неизвестного человека, просто проходящего мимо странника, но никак не обычного Мин Юнги. Он издалека даже совершенно здоровым казался, с такой же бледной кожей из лунного материала сотканной, с такими же глазами сиреневыми и глубокими, с этими точками в них, что уже в глотке у Пака сидят, но он их всем сердцем любит. - Что? – глупо выдавил из себя Чимин. Он с места своего, конечно поднялся и подошел поближе к кровати хозяина дома, но остановился в нерешительности. - Это ведь Чхве Чхивон, верно? – Мин дождался кивка от своего соседа и немного наклонил уголки губ в неумелой улыбке. – Я обожаю его писания, но отец запретил перевезти сюда хоть что-нибудь из библиотеки. Да и вообще… в этой части комнаты освещение намного лучше, ты же не хочешь испортить себе зрение, верно? Пак скептически кивнул еще раз и сделал шаг навстречу, но тут же замер, когда Мин поднялся с кровати и начал куда-то перекладывать свои многочисленные подушки. Он положил две штуки почти у самого подножия, а остальные сложил в каком-то интересном укреплении напротив первых двух. Юнги обернулся и продемонстрировал свои труды ничего не понимающему Чимину, что так и стоял столбом, прижимая к груди свою книжечку. Кажется, что-то он в этой жизни пропустил. Определенно точно какой-то урок по изучению «Мин Юнги» он прогулял, а теперь нихуя не понимал на контрольной. - Залезай. А-то у нас так все свечи перегорят. «У нас». У Пака сейчас сердце встанет к чертовой матери. Потому что легкие уже точно перестали работать так, как должно. Он скинул свои тапочки и забрался на ступеньку, что вела к кровати. До сих пор все происходящее казалось ему прекрасным сном или блядской предобморочной галлюцинацией, потому что «какого хера, я сейчас сижу на кровати Мин Юнги, и он сам меня сюда пригласил?» - Господи свят! – голосом выше обычного как-то восторженно произнес Мин, а Пак чуть не подскочил с кровати, потому что подумал, что сделал что-то не так. – У тебя такие миниатюрные ножки. И Чимину захотелось его лоб потрогать, чтобы убедиться в отсутствии жара. Этот парень как минимум странный для своего обычного поведения. А как максимум? Как максимум, происходит какой-то пиздец. Скорее всего, в землю сейчас ебнет какое-нибудь небесное тело. Например, солнце. Потому что это правда что-то невообразимое. - А-ага. У меня и ладони небольшие. – заметил Чим, укладываясь на одну из тех подушек, что были дальше от подножия. Он удобно уложил на мягкую перину свою грудную клетку, укладываясь на живот и не поверил. Чертовски мягко! Такого даже дома не было! Пак установил книжечку в то укрепление, которое выстроил великий архитектор Мин Юнги и поразился, как четко он подогнал расстояние между подушками. Книга при таком раскладе никуда не завалится, а страницы будет очень удобно переворачивать. Мин с непроницаемым выражением лица, смотрел на всю эту картину долгих две секунды, а потом так же скинул обувь и плюхнулся на кровать рядом с Чимином. Непозволительно близко. Плечом к плечу улегся, складывая удобно руки. Пак уловил тонкий аромат сладковатой мяты и горького шоколада, эля вишневого и этой дурацкой печеной тыквы в меду. Ему голову вскружил этот запах, который только одному на всем свете человеку принадлежал. Ему голову эта близость вскружила. Юнги, кажется, оставался совершенно спокойным. Просто дышал чаще обычного, как будто тоже не мог привыкнуть к концентрации человека рядом с собой. Чимин не мог собрать себя в цельного человека, расплываясь в непонятной консистенции кашицу, а от того читал одну и ту же строчку уже пятый раз, не вникая в ее смысл. - Можно вопрос? – вновь прервал тишину Мин, оборачиваясь всем корпусом к своему соседу, подпирая голову расслабленной рукой. - Да, конечно. – слишком быстро выпалил Чим, чем очень насмешил Юнги. - Да не бойся ты меня, Чимин. Я тебя не съем. – он клацнул зубами, как настоящий волк и оскалился беззлобно, - Каким из моих шампуней ты пользуешься? У Пака чуть челюсть на подушки не упала. - Я не пользуюсь твоими шампунями, Юнги. – совершенно честно ответил на неожиданный вопрос парень, пытаясь уловить хоть что-нибудь в фиолетовых глазах. - А… так вот почему я этого запаха не узнаю. – немного задумчиво произнес Мин, отворачиваясь к книге, но все еще не читая. – От тебя пахнет весенними розами. Чимин умер. Уже в сотый раз. Он ничего не ответил. При всем желании большом не смог бы выдавить из себя что-нибудь адекватное, потому решил, что самым правильным решением в данной ситуации будет окунуться в мир Чхве Чхивона и его путешествий, которые теперь кажутся еще ближе Чимину. Он тоже ходил, тоже смотрел, тоже встречался с людьми. Не сравнится это с великим писарем, но хоть что-то дергается в его душе, когда он определенные строчки читает. Пак иногда искоса поглядывал на Юнги, что тоже углубился в чтение. Он в глазах этих альбиносовых столько интереса еще ни разу в жизни не видел. Невероятно красив, когда увлечен чем-то или заинтересован. Да вообще всегда невероятно красив. - Стой-стой, еще две строчки… - расценив по-своему слишком долгий взгляд Чимина, выпалил Юнги, а потом сам потянулся перелистнуть страничку, чтобы извиниться за свое долгое чтение. Его пальцы белоснежные совсем невесомо накрыли маленькую ладошку Пака, который тоже пытался перевернуть злополучную страницу и начать читать новую главу. Но, кажется, судьба немного против адекватного чтения сегодня вечером, потому что она снова их чуть ли не лоб в лоб сталкивает. А у Чимина сердце кругами заходится, когда он этот пронизывающий холод его ладоней своей кожей улавливает. А кожа и правда мягкая. И правда, как будто из лунной ткани соткана. И правда кажется, что только тронь ее, она рассыплется звездным полотном и в вечность утечет рекой космической. Ему так на вкус ее попробовать хочется, чтобы на кончике языка перестал вкус шоколада горького крутиться, но Мин осторожно проводит указательным пальцем по его большому и наблюдает за этим завороженно, как будто не верит. - А от тебя мятой пахнет. – тихо выдает Чим, удивляясь, пугаясь собственного голоса, но продолжает говорить, потому что взгляд Мина на себе ощущает. Все такой же горячий, все такой же тягучий. – А еще горьким шоколадом и засахаренной вишней. Юнги наблюдает, слушает, впитывает. Юнги наконец-то не холодный, не каменно-спокойный, он наконец-то переключается в неизвестный для Чимина режим и улыбается так ласково, что скулы сводит от ответной улыбки. - Верно, Чимин-ни. Пак нашел в себе силы поднять взгляд на Юнги. Он с ним глазами встретился и тут же краской залился, как будто его поймали за какой-то пакостью в детстве. Он ощущает смутный стыд вперемешку с колким теплом по всему телу. Ему кажется, что под кожей тонкие шелковые ленточки адреналина и макового молока сейчас тянутся. Слишком головокружительно. Слишком правильно. - Но… - Что «но», Чимин-ни? – переходя на шепот, интересуется Мин, не желая разрывать зрительного контакта. - Я смотрел твои шампуни и гели… Я почти наизусть знаю надпись на каждом бутыльке. – Пак замолкает на время, потому что чувствует, как буквально сгорает от чертового чувства стыда. Ну или от взгляда Юнги. Он еще не решил. – Но ни разу не видел хоть чего-то схожего с тыквой. Мин еще шире улыбаться начинает. Он десна свои показывает и щурится немного, но молчит. Блядски молчит. Блядский Мин Юнги слишком блядски красиво молчит! - Как только я попал сюда, я четко ощутил запах печеной тыквы в меду. Что это, Юнги? Парень, что до этого казался абсолютно спокойным, а улыбка смутно напоминала издевательскую, теперь смотрел проникновенно. Своим взглядом самую душу доставал, причем-таки самые чувствительные и темные ниточки задевал, играл на них, как на гуслях. А у Чимина от этого эта самая душа куда-то в пятки падает с глухим треском. - Зубная паста. – почти неслышно объясняет Мин и наклоняется немного вперед. Он не принуждает, не давит. Он лишь нежно касается искусанных алых губ Чимина своими, всего лишь аккуратно накрывает их и перестает двигаться. Юнги выдыхает в приоткрытый только для него рот и давится своей же улыбкой, потому что Чимин наконец-то тянется за поцелуем в ответ. Мину два раза повторять не нужно. Он за подбородок Пака берет и к себе тянет, обсасывая такие нужные губы, расцеловывая их, слизывая с них отрывистые взволнованные выдохи. Во рту у обоих сплетается этот вкус запеченной тыквы и лечебных трав, у каждого на кончике языка вкус друг друга, у каждого в голове хаос непонятный из-за этого. Юнги его пробует. Юнги его впитывает каждым сантиметром кожи. Юнги понимает, что ему чертовски, сука, мало, потому он бедного испуганного мальчишку под себя подкладывает и нависает сверху. Он своим телом дрожащее тельце Пака в мягкую перину вжимает и себе присваивает навсегда. Навечно. У Пака воздух кончается, а кровь по организму быстрее скорости света летает, потому он совершенно не соображает, разобраться в своих чувствах и эмоциях не может. Он определенно точно понимает лишь одну единственную истину: ему пиздец как хорошо находиться под Юнги. Он ножки свои тоненькие чуть в стороны разводит, сдаваясь под настойчивым коленом Мина, а затем стонет так сладко и самозабвенно, что своим бедром мурашки, идущие по ногам Юнги ощущает. Юнги готов сделать все, что угодно, лишь бы слышать эти стоны вечно. Как бы прекрасно не пел этот маленький мальчик, стонет он в разы лучше, в разы красивее. Ни одна придворная шлюха, ни одна девушка с родины, никто во всем мире, в принципе, не стонет вот так, как стонет Пак Чимин под ним. А Пак чувственный. Он от каждого прикосновения к себе вздрагивает, отпрыгнуть пытается, а потом виновато жмется и просит повторить. Снова и снова своими блядскими стонами просит трогать его везде, где самому так хочется, а Мин сдержаться не может, потому удовлетворяет все его желания. Вновь целует вязко и глубоко, языком исследуя каждый миллиметр чиминовского рта. Вновь своими руками холодными скользит по его изгибам изящным, останавливаясь на точеной талии. - Юнги. – старательно выстанывает Чимин, как будто последний раз это имя произносит, ручками маленькими в белесые волосы зарывается и тянет совсем немного, неуверенно, снова прося своего Мина сделать ему так же приятно. И Мин вместе с ним стонет, только гораздо ниже, с хрипотцой, когда Пак навстречу бедрами поддается и задевает чувствительную головку своей блядски красивой задницей. Юнги своими губами бледными касается бронзовой кожи, целует под мочкой уха и ловко ее своими губами обхватывает, обсасывает, словно все соки выжать из бедного парня пытается. Альбинос его к себе еще крепче за талию прижимает. Бедрами с ним встречается и с ума сходит от тоненького стона Чимина, который даже приоткрыть глаза боится. Юнги шелковые завязки на платье спальном развязывает своими пальцами длинными и молочными, вниз опускается и прикусывает ключицу выпирающую, кончиком языка скользит по плечу, о котором последние дни мечтал без устали. Паку кажется, что он еще недели две будет отмывать от себя запах тыквы на меду, потому что Мин каждый сантиметр его кожи выцеловывает. А Пак растворяется в этой нежности, которую ему дарят. Он исчезает. Сгорает до пепла, а потом из него же возрождается, становясь еще слаще, еще красивее, чем с ума своего Мин Юнги сводит. Он его с ума сводит своими ногами длинными и изящными, потому что Мин ножку, к нему на пояс заброшенную, готов до бесконечности поцелуями покрывать, но в то же время изорвать с глухим рыком готов. Ему эта блядская одежда мешается. И не только ему. Она Чимину мешает не меньше. Чимин фейерверками разрывается на мелкие кусочки, когда прикосновение к органу возбужденному через ткань ощущает. У него мурашки по коже, у него кожа воспаленная огнем дышит, у него жар по всему телу ползет, а внизу живота спазмами узел скручивается, от которого одновременно и больно и невыносимо приятно. - Сними. – на выдохе рваном стонет Пак, когда Юнги ладонью его член оглаживает. Он помогает себя от одежды избавить, выдыхает смущенно и напряженно, когда предстает в неглиже перед этим противным Мин Юнги, которого только забавляет такой вид, который смеется открыто и ручки маленькие от лица покрасневшего отрывает, заглядывая в потемневшие черные глаза. - Не бойся меня, Чимин… - ласково выговаривает Юнги, дожидается кивка и осторожно младшего в щеку влажную от слез целует. Мин его член ласкает непозволительно долго и медленно. Он до самого основания опускается, а затем возвращается к головке долгих две с половиной секунды. У Чимина сердце за этот промежуток успевает 6 раз отстучать, он сосчитал! У Юнги рука холодная до невозможности, а потому от контраста, когда он на точку в самом центре головки давит немного, мурашками прошибает все тело насквозь. Током его бьет, когда Юнги прикасается к нему, потому он каждый раз чуть дугой не гнется навстречу, лишь бы эта рука молочная его трогала везде-везде. Мин и с себя одежду стягивает кое-как, не без помощи маленьких ручек. Он своим членом набухшим члена Чимина касается, один стон с ним на двоих разделяет и улетает в наслаждении, когда Пак начинает двигаться немного, когда трется об него своим естеством. - Пожалуйста, Юнги, умоляю. – тихо стонет смущенно Чимин, не понимая сам, чего он у Юнги просит. А тот, кажется, понимает. Он как будто переводит все его в стоны в недосказанные слова и понимает каждую просьбу, что в любых выдохах Чимина заключена. Юнги пальцами своими холодными несильно нажимает на губы красные и пухлые, ухмыляется с того, как младший беспрекословно повинуется и рот свой узкий и горячий приоткрывает, принимая сначала первые фаланги. Чимин каждый миллиметр вылизывает, тщательно своей слюной смачивает, хоть и не понимает для чего. На уровне инстинктов совсем слабо прикусывает их, а потом умоляюще зализывает, прощения просит, пока Мин вновь его яремную ямочку на плече своим блядским языком обводит. Юнги его целует в щеку и губы задерживает у самого ушка, выдыхая громко, когда пальцы изо рта вынимает. - У тебя… - Ни разу. – как на духу выдает Чимин, все время ожидавший этого вопроса и вновь заливается краской, потому что всем нутром эту победную улыбку Юнги чувствует. - Маленький мой. Пак кивает и старается расслабиться максимально, когда Мин к сжатому колечку мышц палец мокрый подносит и чуть надавливает, по кругу обводит и внимание своими поцелуями бесконечными отвлекает. Чимин расслабляется, когда прикусывания на своем хрящике ушном ощущает, а затем стонет чуть громче обычного, но палец в себя принимает. Ему это все слишком долгим и нудным кажется, а еще болезненным, потому что с каждым новым пальцем жжение все усиливалось и усиливалось. И пускай оно потом приятными ощущениями сменялось, боль изначальную никто не отменял. Из него наконец-то пальцы вынимают с пошлым хлюпом. Юнги пристроился поудобнее сзади и дрожащего Чимина к себе подтянул, оказываясь меж его разведенных коленей. - Совсем чуть-чуть больно будет, маленький. – объявляет Мин и головку крупную к немного растянутому проходу подводит. Юнги его в губы целует и входит почти наполовину одним рывком, а затем доводит до основания, срывая из глотки Пака последние ноты в нотной таблице. - Сука, ты мне соврал! – неожиданно сам для себя кричит Чимин, зажмуриваясь. Ему слишком больно! Нихуя себе у этого Юнги «чуть-чуть». Если это – «чуть-чуть», то как будет выглядеть словосочетание «очень больно»?! Но Мин его, кажется, не винит за столь резкие высказывания, знает, что это и правда совсем не «чуть-чуть» больно, потому лишь целует в щеки, в шею, в ту самую любимую ямочку, куда угодно, лишь бы отвлечь. У Пака слезы по щекам катятся, а задница горит, как будто он уже в ад за это прелюбодеяние попал, но он старается. Из последних сил старается привыкнуть и расслабиться как можно сильнее, чтобы и Мину удовольствие доставить, и самому не умереть от боли. И когда это жжение немного утихает, Чимин отнимает ладони от лица, своего любимого альбиноса за шею обнимает и прижимается всем дрожащим телом к его грудной клетке. А Мин двигаться начинает. Медленно, тягуче, привыкнуть дает к каждому положению, не забывая сцеловывать мелкие кристаллики слез с уголков глаз. Заботливо по позвоночнику гладит, опускаясь от загривка до самого копчика. Кажется, ему самому сейчас за Чимина больно, или он с ним эту боль разделяет, потому что через какое-то время все перестает болеть. Боли нет. Тело лишь нервные импульсы рассылает в каждую микро клеточку, разрывается на кусочки от любого прикосновения этих мертвенно холодных рук. А разум отключается и уносится куда-то от одного вдоха, наполненного запахом сушеной мяты и горького шоколада. Юнги его вдруг на руки поднимает и совершенно меняет угол проникновения. - Хён! У Пака в глазах все меркнет, а затем ослепительной вспышкой взрывается. На какое-то время ему кажется, что он навсегда ослеп, потому что перед глазами блики цветные витают. - Хён-ним! Он даже не замечает, как откуда-то из самого центра грудной клетки его стоны громкие льются. Не замечает и того, как все тело крупная дрожь бьет. А Мин вместе с ним дрожит. Вместе с ним стонет, а затем обессиленно на кровать роняет и застывает. Он резко входит последний раз до самого основания со шлепком, последний раз головку Чимина до боли возбужденную указательным пальцем обводит. Они кончают вместе. И заканчиваются ровно на этом месте. Мин Юнги и здесь свою точку блядскую поставил, когда осторожно в висок поцеловал, шепча неразборчивое «мой маленький».

7

- Не, погоди, с хуяли загуляли-то? – пьяно выдает Чимин, сидя на поясе у Юнги. Он разгорячен этим сладким вишневым элем внутри, раскрепощен донельзя и безумно счастлив, потому что улыбку с его лица стереть невозможно даже ацетоновым раствором. А Юнги нравится. Нравится то, что Пак позволяет себя трогать, позволяет коленки оголенные сжимать крепко, позволяет окидывать себя самым блядским взглядом из всех имеющихся. - Я ведь к тебе в башню залез, значит я – принц, а ты - принцесса! – победно заключает Чимин и задирает подбородок чуть ли ни к самому потолку. Мин тоже многое ему разрешает. Например играться в главного, чтобы детское самолюбие потешить. Вот и сейчас Пак под действием алкогольных напитков пытается доказать, что он тут не ебаться герой и вообще мужик. Но, конечно же, они оба знают, что Чимин только играет такого, а на деле же… нежная неженка совсем еще маленькая. Чимин ощущает, как все органы его прилипают к спине, потому что Мин резко поднимается и меняет их с Паком местами. Он снова сверху нависает над ним и заглядывает в темные омуты глаз. - Но трахаю тебя я. А значит лежи и не возмущайся, маленькая принцесса.