Хокку

Треск цикад, оглушительный, чистый, завораживающий в темноте томительно-теплой, июльской ночи. Этот цикадный хор магически сливается с медленными огоньками в орнаментом распластавшимися кустами - блуждающими светлячками. Насекомыши и где-то в глубине клумб прячущиеся лягушки, выдающие задумчивые рулады. Густая, сочная трава по колено, пахнущая сладко зеленью и крепким сном. Змеящиеся лентами дорожки, выложенные крошечными камушками заботливо и методично, аж поникшие от собственного веса и нежно закрытые на ночь цветы-дурманы слаще меда. Все накрыто шелковым покровом тепла и ночи, сгустившейся лишь ближе к полуночи. Экран смартфона на минимальной яркости все равно сияет резко и грубо среди этой вязкой и в то же время легкой темноты - показывает 00:24 и тут же послушно гаснет от нажатия пальцем. Эш вырубает телефон совсем, до конца, и даже не запоминает место, куда его равнодушно кладет: здесь деревянные гладкие полы, положенные, будто большие соломинки, такие же древесные легкие перекрытия и перильца. Все так изящно и просто. Двери здесь не открываются: они фактически из бумаги и отъезжают в сторону обязательно бесшумно, потому что не полагается заходить внезапно и резко. Это прекрасно. Тут все прекрасно. Листья тонковетвистых шариков-кустов, белый трогательный серп нарастающей луны, этот хор цикад и живущие здесь люди: такие же спокойные и надежные, как ниточка ручейка в траве, что никогда не иссякнет. Эш вздрагивает мелко, встает и подставляет свое точеное лицо мягким ласкам теплого воздуха. Странно, он никогда не замечал в себе таких ноток поэтичности. А может быть, просто было нельзя, а теперь иные, совсем незнакомые мысли начали вытеснять старые. Прошлого больше не существует. Есть только голоса живой ночи в середине июля, ароматы, кружащие голову и томительное ожидание еще большего чуда, чем есть сейчас. Вдыхая размеренно и спокойно, Линкс начинает скользить босиком под перекрытием мансарды, хотя вряд ли это подходящее название... Пол заканчивается, остается просто ступить на тропинку, ощущая, как ноги прошивают неповторимые иголочки от нагретых и еще не остывших камней. Минуя кусты, парень встает прямо в густой ковер из свежей травы и склоняет голову, молча ища. Наконец находит его: размытый и подсвеченный огоньками фонарей силуэт сидящего возле ручья человека. Ноги сами несут вперед, в разгон, преодолевают метры. Проскальзывая по опускающейся росе, Эш опускается рядом, прямо касаясь своим боком. Не опасаясь подвоха. Удара. Того, что человек отстранится. - Тебе нравится здесь? - поворачивается Эйджи. В раскосых глазах чернее ночи светятся крупные блики, как у лани. - Наверное, слишком. Я становлюсь поэтом. - Что? - теперь глаза Эйджи смеются, а Эш смущается и бурчит про "как у лани", тут же демонстративно начиная любоваться чем угодно, только не покрасневшим неловко юношей. - Ну, может, тебе стоит сочинить хокку? - наконец Окумура воодушевленно обхватывает колени руками и заглядывает в зеленые глаза, - это такой вид японских стихов. - Может быть, - не согласиться невозможно с этим очаровательным созданием, понимает Эш, но сейчас слишком лениво, и еще пару минут парни просто молчат, глядя на одно и то же: как полоска тихо журчащей воды перекатывается по гальке. - Я бы все же отвел тебя в онсен, - Эйджи тихо шепчет, - даже летом там здорово, и это расслабляет. - Не думаю, что меня расслабит общественная баня... Окумура в ответ тут же мотает головой: - Нет! Можно пойти вдвоем, - и осекается. Эш удивленно поворачивает голову, практически касаясь носом носа японца. - Серьезно? - и, дождавшись румянца, смеется, слегка пихая Эйджи кулаком в плечо, - я не могу отказаться от такого предложения! - Очень смешно, - мило дуется Окумура, и вдруг зевает сладко, едва успевая прикрыть рот ладонью, моргает и зевает еще раз. - Ты тут сидел без меня долго? - Ну, пока ты спал. Эти перелеты и меня докона-а... - очередной зевак. Эш решительно поднимается, отряхивая штаны, впрочем, уже влажные от остывшей травы, и протягивает руку: - Пошли. - М... Сегодня придется ночевать одним. Родители с сестренкой вернутся только послезавтра. Они не ожидали, что я нагряну так... - Из-за меня. - Хэй, хватит! - Да ладно. Эйджи, спасибо, - на полдороги от дома Линкс тормозит друга, медленно переплетает их пальцы и смотрит смятенно и расфокусированно. - Я могу тебя поцеловать? - Почему ты... Спрашиваешь вообще. И Эш тут же кладет горячую ладонь на мягкий затылок юноши, привлекая к себе. Руки того ложатся на шею и вытягиваются судорожно, когда прикосновение к губам сменяется языком, а затем становится глубоким поцелуем. Эйджи перестает дышать, комкает футболку на спине друга и мягко отвечает, лижет в ответ кончик языка Эша, они сталкиваются зубами и сминают губы друг друга до первого робкого стона. Эш бы не отстранялся никогда, Окумура бы провёл вечность в его мощной не по-юношески хватке. Дыша неровно, они смотрят в самую душу, заглядывают в самые дальние уголки. А потом Эйджи сам зарывается пальцами в пшеничные пряди Эша, легонько трется своим мягким, кроличьим носиком о щеку американца и покрывает его бледную кожу мягкими поцелуями, никуда не торопясь. Так они и стоят: Линкс просто обмирает, обрывается весь внутри от мучительной, больной нежности и любви, от факта быть любимым этим человеком. - Я... я напишу, - сдавленно шепчет он, перехватывая своими пальцами запястья Эйджи, - обязательно напишу этот хокку.