Узы

— Прости, Кушина, — его губы кривятся в сочувственной полуулыбке, а в сияющих голубых очах плещется толика грусти, смешанная с избытком недосказанности. — Но я люблю ее. — Больше, чем меня? — и не вовремя, но ей так хочется обнять его до скрипа суставов, пренебрегая гордостью, и закричать отчаянно-надорвано: «Не отпущу! Лишь мой! Не отдам!». Но она лишь смотрит в глаза своей первой любви несмело, да ищет ответы на вопросы. Но, увы, находит лишь сожаление. И оно, сожаление, ранит ее, разбивая надежды на осколки, которые впиваются в сердце, кромсая его на частички, оставляя раны кровоточащие, которые позже превратятся в рубцы. — Я никогда не говорил тебе, что люблю. Узумаки сжимает кулаки, больше всего сейчас боясь выглядеть как побитая брошенная собака, да поднимает подбородок высоко, выплевывая в лицо наиболее терзающий вопрос: — Не говорил, да? Что же у тебя с памятью тогда, а, Минато? — чеканит, сцеживает слова сквозь зубы, однако чувствует, что сердце пропускает удар, нарушая ритм. Теперь эта мышца лишь бешено клокочет, разрывая изнутри грудную клетку. — Я не обещал тебе ничего, — теперь и в его голосе стальные нотки. — Не обещал? И, правда, чего это я, — предательски дрожащий голос и уязвленная гордость – пожалуй, это все, что у нее теперь осталось. — Все наши мечты о будущем – мой сон? — Кушина, давай без этого? — он кривится, взлохмачивая золотистые локоны, и окидывает ее беспокойным взглядом. — Давай, — говорит твердо, однако отворачивается, скрывая слезы предательские и боль. — А коль так, то пошел вон, — взмах руки в сторону двери. — Кушина, я… — он запинается, несмело закусывая нижнюю губу, да впадает на мгновение в размышления знаемые лишь ему. Но уже через секунды, встрепенувшись, Минато продолжает: — Впрочем, не важно. Так и должно быть. — Вон! — повторяет настойчиво, понимая, что скоро сорвется, понимая, что он не тот, кто имеет право видеть ее слезы. Уже не тот. И он слушается ее, уходит. Нетвердым шагом, тяжело дыша и перебирая в голове сотни роящихся фраз, он выуживает лишь одну, изрекая: — Прости меня. А она не отвечает, внутренне скуля от отчаяния и злости своенравной. А она упрямо поджимает губы, понимая, что все рухнуло в тартарары подобно карточному домику, который обрушился от легкого потока предательского ветра. А она позволяет себе заплакать, окропляя кожу соленой прозрачной жидкостью, лишь, когда слышится хлопок двери. А она подносит руку к еще плоскому животу, отчаянно надеясь, что ребенок, еще находящийся в утробе, ничего не понимает. А она вытирает слезы украдкой, сжимая руку в кулак, и обещает себе, что больше никогда не позволит никому сделать себе так больно. Она обещает себе, что будет сильной. А она, садясь на кровать, пропитанную еще воспоминаниями о плотских утехах с Намикадзе, глубоко вдыхает и повторяет, как мантру: — Ничего, я справлюсь. Мы справимся, Наруто. Вместе. Чтобы найти новый путь, нужно уйти со старой дороги. И мы с тобой уже сделали один шаг вперед… И шепот ее переплетается с рваными порывами северного ветра, который нагоняет на Коноху свинцовые сизые тучи, грозящие в скором времени разразиться дождем. А она-то знает, что после дождя всегда будет солнце… ее маленькое солнце.