Последний человек на земле

Галлант не понимает, как жалеть маленьких монстров правильно. Его не то чтобы часто жалели. Он выучился любить, но не держать дистанцию. Майкл читает это в его манере притягивать, в его манере отталкивать. Что-то среднее Галланту не доступно по ряду причин. Он трус, прыгающий в моменты с первого попавшегося обрыва. И он прыгнул в океан по имени «Майкл». Прыгнул, ну что за идиот? Достаточно поцелуя в макушку, в руку, в уголок скулы. Да, этого достаточно, чтобы выбежать на улицу с дикими глазами. Майкл бежит, толком не закрепленные бинты тянутся за ним полупрозрачными змейками. Разводы засохшей крови никого не смущают. Если бы на дорогах разъезжало чуть больше машин, Майкл бы лежал под дорогущими колесами кадиллака. Лежал бы довольный, весь в красном и порезы стали бы наименьшей из его проблем. Машин нет. Только велосипедисты в касках, только неуклюжие дети на роликах. Элитные районы созданы для пеших прогулок под тканевым зонтиком. Здесь не так просто нарваться на неприятности. Людей убивают по великим праздникам, вроде выборов и гей парадов. Майкл смотрит на улыбающихся, на смеющихся и понимает почему им с Галлантом здесь не место. Пляжи прекрасны, но золотого песка недостаточно чтобы жить долго и счастливо. Не таким как они. Почему бы Констанс не забрать двух мальчиков, в комплекте? Она ведь уже воспитала самого страшного человека в истории. По крайней мере, Лоуренс Галлант не будет рисовать пентаграммы в спальне. Не будет приносить в жертву кошечек, собачек, мышек. Галлант удачное приобретение, без скидок и спец предложений. Он спит крепко, отключается едва голова касается подушки. Сны не шантажируют его будущим, поэтому и сопит, обхватив одеяло обеими руками. Майкл не столько спит, сколько дремлет. Так бывает, когда не знаешь, в какой из вечеров привидится будущее. Будущее, в котором твоя бабушка глотает таблетки, режет вены, прыгает с водонапорной башни. Иногда, Констанс загибается от рака, в богом забытом хосписе. Кроме того, она неудачно падает с лестницы и ломает шею. Редко, совсем редко, тихо умирает во сне. Эти картинки, не более чем черновики. Майкл переписывает их страшной ценой, лет так с пяти. Переписывает поначалу неуклюже, как и положено ребенку. Но игра в благородство, все чаще похожа на пытку. Зато почерк разборчивый, профессиональный. Майклу надоело бродить по снам в поисках очередного трупа Констанс. Ему надоело говорить будущему «стоп». Пятилетние дети не обязаны заключать сделки с дьяволом, но…иногда любишь человека больше себя. Больше мышек, кошек, кроликов. Догадывалась ли Констанс, в честь кого на кухне развешена гирлянда окровавленных тушек? В ее честь. В ее честь… Тени на стенах довольны, а тушки…ну что же, они были главным критерием любви. До какого-то времени. Надо признать, замена животных одноклассниками стала верным шагом. Засранцы умели вызвать ненависть. Знали как загнать в угол. Уклоняться от острых предметов их мамы с папами не учили. И поделом. Тени говорят, что человек в споре за жизнь дар куда выгодный. Тени учат ступать осторожно, резать сильно. Тени затыкают страх железными аргументами вроде: она бы тоже отдала за тебя жизнь. Свою, чужую, любую. Так что… Констанс жива. Ей не страшны лестницы, ножи и сердечный приступ. Легкие, прожженные до пепла, дышат как ни в чем не бывало. Она хочет вернуться в дом полный демонов и на этот раз Майкл не станет выторговывать. Больше ни минуты, ни секунды. Не для нее. Пусть дальше упаковывает вещи и напевает песенки. Майклу просто надо успеть попрощаться. Он не умеет этого, раньше не было нужды. Прощального поцелуя в макушку, в руку, в уголок скулы достаточно, чтобы выбежать на улицу с дикими глазами. Если бы на дорогах разъезжало чуть больше машин, Майкл бы уже лежал под колесами, весь в красном. Машины отсутствуют. Галлант держит болтающийся бинт достаточно крепко: не поводок, но уже что-то рядом. — Хватить истерить. В твоем возрасте нельзя быть такой королевой драмы. Клоун чувствует, что между ними завис еще не случившийся переезд. Клоун шутит и не шутит одновременно. Он готов прыгнуть с обрыва. — Маленький говнюк. Я, между прочим, старался не превратить тебя в мумию на Хэллоуин. Все труды насмарку. Как он это делает? Синие волосы принимают волны из космоса или что? Как он заставляет Майкла забыть обо всем, кроме «сейчас»? Обо всем кроме водки, оставшейся в доме. — Галлант? — Ах, ты ж, оно разговаривает! Ну, привет! — Я…уеду. Наверное. Понимаешь? Добавить «насовсем» не получается. А вот слезы очень даже получаются, кинематографично крупные слезы. Галлант водит по бинтам большим пальцем, проверяя, не выступает ли кровь — выступает. Льется фонтаном. Чем не месса? Дьяволу не нужно озвучивать некоторые желания. Стереть память Констанс — бред. Стереть память Галланту? Всегда пожалуйста, распишитесь, по четвергам скидки на амнезию! Майкл сокращает дистанцию под благовидным предлогом. Он хочет сказать, что для него этот момент важен, но губы деревенеют. Язык предает. Понятно теперь, что чувствовал гребанный Пиноккио, когда стал настоящим мальчиком. Он чувствовал страх и соль от прокушенной губы. Он любил прекрасную фею. Жаль, у Клоуна вместо волшебной палочки, кожаный хлыстик. Слава богу, он машет им только в качестве показательного выступления. Раз в неделю, а теперь и этого не будет. Майкл запечатывает что-то внутри себя и отстраняется по-настоящему. От всего.