Дорогие Парфюмы

На ветвях закончились листья. Церковь через дом от их квартиры громогласно зазвонила в колокол и Льюис чуть поворочался, просыпаясь. Сегодня похолодало, но окно было нараспашку и ветер играл с занавеской и с его рыжими кудрями. Льюис более не закрывал его, ведь без натурального сквозняка он больше не мог дышать, в последние несколько недель у него часто кололо сердце. Клодия ушла с головой в дела, чтобы заработать и съехать, но ему было уже в глубине души совершенно все равно на эту безумную женщину, которой стала его любимая сестра. Льюис за работу не мог взяться, его разум был совершенно далеко от всей этой суеты. Он гулял возле школ и колледжей, Льюис наблюдал за детьми, за мальчиками, за тем как они резвятся и все высматривал глазами своего Бьёрна Андерсона немецкого разлива. Не находил. Он все так же не видел в них души, вот у Корби она была, ещё какая, он стоил их всех, вот он и наблюдал за учениками школ и студентами, пытаясь подсмотреть несбывшуюся судьбу: выпускной, универ, карьеру. Сердце мужчины словно не билось с того дня, но он больше не мог плакать, горе вернуло его к так горячо любимой поэзии. Американец записывал все свои мысли с налетом романтизма, писал как француз и везде носил с собой дневник в кожаной обложке, даже в душ. На самом деле это ему очень помогло. В последнее время он смотрел на мир с восхищением, он более не видел грязи вокруг, его влекла природа и солнечный свет. Сегодня действительно не было уже листьев на деревьях, но он не смог удержаться и поэтому пошел вслед за ветром в цветочный магазин и купил шесть белоснежных лилий. Он шел на кладбище пешком несколько часов, в транспорт он не мог себя загнать теперь, дышать было трудно и там. Льюис шел мимо белых крестов и мраморных памятников и без труда отыскал молоденькую иву рядом с которой был новый сектор и мальчик был пока его единственным постояльцем. Льюис грустно улыбнулся и осторожно поставил лилии в пластиковую вазу, которая стояла там до того времени как семья поставит памятник. — Здравствуй, моя любовь. Льюис наплевал на чистоту одежды и холод земли и лег рядом с могилой под деревом, наблюдая за игрой ветра в тонких веточках. — Ох, Корби, насколько прекрасно это место. Ты будешь вместе с ветром играть в этих ветвях, а птицы будут петь тебе серенады. Мой милый Ангел, ты подарил мне лучшие дни моей жизни. Я никогда бы, наверное, не ощутил этих эмоций если б не ты. Ты — капли росы в траве, солнечный зайчик в моей жизни, моя пташка. Ты, как осенний лист, покидая этот мир, оставил в моем сердце следы своего прекрасного бытия. Твоя душа, словно ручеек в лесной глуши, течет в моих мыслях, наполняя их своим неповторимым великолепием. В темных глубинах моей печали светит твой образ, словно лучик солнца сквозь эти ивовые ветви. В этом лесу моей памяти ты будешь вечно жить, окруженный тишиной и божественным величием, подобно древнему дереву, стоящему в своей самодостаточной красоте. Ты словно эдельвейс, Корби. Ты, мой ветреный цветок, осыпаешься лепестками в моих руках, но твоя красота останется вечно воспета в моих стихах. Твоя душа, как ветер, бродящий среди деревьев, шепчет мне все свои тайны, наполняя мое сердце бесконечной нежностью. В этом мире, где буря и спокойствие переплетаются, ты — моя вечная мелодия, звучащая в тишине ночей и шуме дня. Ах, как бы я хотел коснуться тебя. Моя душа тянется к тебе, побеги к солнцу, но мои руки больше не могут достичь тебя, словно птицы, лишенные своих крыльев. В моем сердце горит желание коснуться тебя в последний раз, словно теплый ветер, приносящий нежность и утешение. Но даже если я не могу дотронуться к тебе физически, пусть моя любовь достигнет тебя, как лучи солнца, проникающие сквозь облака, согревая твою душу вечной своей нежностью. Льюис прикрыл глаза ощущая тепло внутри. Он не хотел шевелиться, ведь воспоминания играли с его сердцем и ему казалось, что прибывание здесь возносит его душу, вычищая его жуткий грех. Он надеялся, что мальчик хотя бы погиб познав любовь в ее лучшем проявлении. Но нет, Льюис знал, что он не имел права на эти отношения, он знал, что должен был сделать что угодно, кроме этого. В сердце этого человека теснились чувства глубокой вины и стыда, словно темные тени, окутывающие его изнутри. Льюис винил себя за каждое невысказанное слово и несделанное действие. Мерзость перед самим собой пронизывала его душу до самых костей. Мужчина поднялся и сложил руки в замок, он поднес его ко рту и стал тихо читать молитву. И тут он ощутил тепло, словно кто-то легонько налетел на него и мягко обнял его сзади, быстро отстранился, провел ладонью по его плечу и Льюис увидел настоящий сон наяву. Белокурый мальчик тепло улыбался и слегка кружась, танцуя пошел куда-то в сторону деревьев, его движения были настолько воздушны, словно больше ничто не тяготило его душу. Мужчина тепло улыбнулся своему миражу и легко вздохнул. Он услышал шуршание шагов за своей спиной и это вытянуло его из его небольшой сказки. Он увидел сестру с белой прядью у виска. Та выглядела осунувшейся и она посмотрела на него с холодной яростью в глазах обрамлённых почти черными мешками. — Ну и урод ты, Льюис. Даже сейчас ты пришел с этой мерзостью. На могилу. Глаза б мои тебя не видели, отродье. И Льюис взбесился. — Ты нормальная вообще, Клод? Это я настолько ужасен?! Я пришел сюда с такими же намерениями как и ты! Я просто хотел побыть с ним! Для тебя он был ребенком с тяжёлой судьбой, для меня он был другом, моей великой страстью и возлюбленным! — А это не отменяет того факта, что ты чертов изврат! Ты Мерзкий извращенец, который воплотил все свои грязные мысли с ребенком, а сейчас явился на его могилу! Она воткнула желтые розы в вазу, а лилии стала извлекать. — Это все отвратительно Льюис. Ты насиловал ребенка у меня за спиной, а сейчас пришел в его место покоя с цветами! Не имеешь ты права быть тут! — Ты что творишь?! Льюис подскочил и схватил сестру за руки не давая выдернуть лилии из бутылочной вазы. — Повторяю ещё раз, в сотый раз! Корби нуждался в тепле, он молил меня касаться, он плакал когда я начинал отпускать его из объятий, он был одинок, Корби был настолько травмирован, что он искал любовь хоть где-то, а я был влюблен! Я любил его так сильно, словно он был для меня всем, я любил его как теплое солнце после холодной ночи! И я готов поклясться, что мы постоянно говорили о том насколько это неправильно, я клянусь тебе, что я бы не посмел его тронуть, до восемнадцати, даже не шестнадцати, я порядочный человек, хочешь верь, а хочешь нет, мы просто решили вдвоем это попробовать, это было только один раз. Он заставлял меня испытывать то, что я никогда не испытывал! Клодия, некоторые проблемы нельзя решить никаким образом кроме некоторого нарушения морали, к сожалению это факт. Я уважал его как человека, он нуждался во мне. И когда он с мокрыми от слез щеками просил ласки, он хотел чтобы его обняли! Он хотел чтобы его целовали! Я просто не нашел в себе силы отказать ему! — А разве ласка делает изнасилование меньшим злом?! Он ещё был слишком мал, чтобы по закону согласиться на это, будь это хоть сотню раз по согласию, это не делает картину лучше, это было извращением, твоим извращением! Меня сейчас стошнит! — Извращением?! По-твоему я сделал это только по своему желанию? По-твоему я бы стал что-то делать просто так?! Слушай сюда, я не чудовище, я такой же человек, который умеет испытывать эмоции, который верит в любовь и я согласен, что должен был подождать как минимум год, но это была ситуация из ряда вон, но и Корби не был ребенком! У него голова работала! Причем иногда лучше, чем у тебя! И я имею право приходить сюда и скорбеть! Я тоже любил его! Рыжий развернулся и пошел прочь, но в его голову прилетел небольшой камень. Он развернулся с яростью глядя на сестру и ему стоило больших трудов, чтобы не броситься в драку на могиле его любви. Он выдавил из себя довольно спокойный тон. — Только цветы не трогай, пожалуйста. И продолжил идти.

***

Шла третья бутылка Бренди. Из мастерской, в довольно глубокой части леса, между шумом ветра в лысых ветках и тихим перечирикиванием птиц доносился смех. На полу стояли судочки с костями, распилинными продольно пополам, кожей и «суп-набором» на выброску, на столе бурлили всякие тары с эссенциями и маслами, под которыми стояли горелки. Джек зашёл в мастерскую и Остин не отрываясь от книжки сказал. — Ну как? Успешно? — Да, Перчонка я отловил. Ему очень нравится лес, трудно его затащить с улицы. — Я все больше и больше начинаю понимать собак — хихикнул парфюмер и глотнул из стакана Бренди, после чего продолжил — Так, давай чисти кости и будем с ними экспериментировать, ещё не точно ведь насколько хорошо мы сможем их перемолоть, они все ещё слегка влажные, кожу я уже почистил, к ней прекрасно подходит моя палитра мускусных ароматов, так что у нас будет отличная линейка питательных шампуней. — Мой герой — Джек улыбнулся, подхватил пальцами крупный резец по дереву полукруглой формы, затем взял в руку первую кость и лёгким движением вычистил резцом спинной мозг — Благодарю, кстати, ты где научился ими пользоваться? Остин наклонил голову в сторону наблюдая за тем как Джек умело вышкребает кость за костью — У меня дед вырезал, меня по детству тоже приучал к этому занятию, медитативная штука. Джек чуть смущённо улыбнулся, Остин до этого ещё ни чем прям так не «удивлялся-восхищался» Остин улыбнулся и схватил пальцами пару чистых костей. — Молодец, смотри, давай я попробую устроить тест драйв этому красавцу! Парфюмер с недоброй улыбкой погладил новый мощный кухонный комбайн. Джек наклонил голову в бок на собачий манер и аж оторвался от чистки. — Ну давай попробуем Морт стал копаться в настройках и в какой-то момент все-таки закинул кости через отверстие и запустил машину. Послышался треск и хруст. Он с горящими глазами посмотрел на Джека, сам же Джек аж приблизился и стал наблюдать за тем как кости превращаются во что-то вроде пасты, они все-таки не успели до конца просохнуть. Когда парфюмер решил, что уже дело идёт к завершению, остановил процесс и засыпал к костям еще и виноградные косточки с гвоздикой, а затем включил комбайн снова и снова послышался хруст. Джек даже не замечал как сам бегает вокруг и пытается следить за процессом. Остин вскоре выключил комбайн, снял крышку, а затем запустил руку в черной перчатке внутрь, достал небольшую часть этой массы и стал перебирать пальцами костяную пасту, дал пощупать и Джеку. — Ты доволен, Господин? Джек смотрел на него с большой надеждой. — Я в восторге, если честно. Это можно просушить! Или не сушить и сделать крем со скрабом! Он широко улыбнулся — Ты можешь почистить ещё костей, Джеки?

***

Вечером Льюис сидел на кухне и писал очередной монолог, в нем, неожиданно, больше фигурировала сестра. Льюис много чиркал ручкой и хмурил брови, чай на столе остывал, он пытался выйти на Корби, а сестру лишь упомянуть, но не получалось, он уже как по рефлексу начинал выливать яд изнутри на лист бумаги, получалось очень черно и даже слегка жутковато, от чего мужчина вздыхал и немного злился, в конце концов он оставил монолог недописанным. Он сделал глоток чая и принялся нарезать овощи на пасту. Клодия же сидела в своей комнате, уткнувшись лбом в стену. Она вспоминала детство, перед ней мелькало несколько лиц: Эстер, ещё никакая не химера, а все такая же живая девчушка; Капелла, тихая, умная девочка с книгой, которая умела бурчать, но никогда не стремилась обидеть; мальчик Корби с длинными волосами, как они с Капеллой заплетали ему косички, как Эстер играла с ним в песочнице. Теперь все это уже никогда не вернётся, больше она не сможет ощутить этих эмоций, она осталась совсем одна на белом свете. Льюис уже закончил с приготовлением начинки и параллельно доварил пасту, он принялся сливать воду, а заодно крикнул. — Клодетта, иди сюда, ужин. Он быстренько отложил записник на подоконник, чтобы он не мешался и не привлекал внимание сестры. Он поставил две тарелки на стол и похеревшая за последние дни сестра пришла на кухню, не глядя в глаза брата она села за стол и принялась наматывать длинные спагетти на вилку, Льюис же сидел за своей тарелкой и наблюдал за ней, он чуть помолчал и все-таки сказал. — Клоди, раньше мы всегда говорили за столом. — Мне не о чем говорить с тобой. Льюис вздохнул и опустил голову берясь за еду, а Клодия продолжила. — Мне тяжело простить тебя, брат. Ты очень плохо поступил и это идёт вразрез с моими ощущениями мира. И я бы не относилась к тебе сейчас теплее, даже если бы Корби был жив. Льюис дернулся и заметил как его собственные руки дрожат. — Клоди, пожалуйста, не упоминай… Девушка сразу нахмурилась. — А ты перестань думать о мерзких вещах… — Как ты можешь знать, что конкретно в моей голове? Ты понимаешь, что я все ещё тот самый Льюис? Я вообще не имею привычки думать о подобном. Мои намерения были чистыми от начала до конца. Льюис уже звучал очень устало. На самом деле ему было чертовски плохо, но слезы закончились уже давно, а эмоций оставалось ровно на необходимый минимум. — Чистыми, блять, педофил проклятый. Ты буквально создаёшь ему образ Лолиты и это мерзко. Кажется они оба уже порядком устали от сражений. Клодия отвлеклась от еды чтобы поставить чайник и внезапно что-то небольшое на подоконнике привлекло ее внимание. — А это ещё что? — Н-не трогай! Льюис аж дрогнул и Клодия вскинула бровь, замерла на секунду глядя на него и двинулась в сторону подоконника, хватая блокнот. — Только не говори, что это его дневник! Она распахнула блокнот на последних нескольких страницах, Льюис подскочил и стал пытаться отобрать блокнот, но физически сильным близнецом всегда была Клодетта. Ее глаза бегали по строкам написанным каллиграфией, сначала ее веки широко распахнулись, потом она скривилась в отвращении, а потом на ее лице выступил страх. — ЧТО ЗА МЕРЗОСТЬ?! — Отдай! Отдай, я тебя умоляю! Льюис кричал от душевной боли. Чтение чужих записников, дневников и прочего он считал чем-то совершенно жестоким, издевательским и нарушающим чужие границы, совсем как монстры в школе. А сейчас этим монстром стала Клодия собственной персоной. — Как давно ты пишешь этот мусор?! Как ты смеешь писать подобное о нем?! Ты только что мне доказывал, что у тебя были так называемые «чистые намерения»! Тогда как ты объяснишь эту порнографию?! — Это не порнография! Это романтизм! — Мысли сгорают в пламени страсти и вины, это проклятое желание! И что ещё за струны?! Как ты объяснишь это?! А последний?! Ты настолько сильно меня ненавидишь?! Настолько?! Ты ненавидишь меня только за то, что я все ещё чту Фемиду в отличии от тебя?! Педофилия, будь она хоть триста раз эфебофилией из книг — это все равно грязь и извращение над теми, кто ещё слишком мал чтобы отказать. Тебе пора выбросить этот бред из головы. Она включила конфорку и подставила под языки пламени блокнот. Льюис вел его с университета. Там ещё даже сохранилась парочка конспектов, он записывал в него мысли, рисовал мышек, а сейчас это был его личный алтарь бля Корби, алтарь, который он не мог себе позволить поставить из-за сестры, он так говорил с ним, письменно, чтобы она не слышала и сейчас ему стало больно вновь, он замахнулся на нее, в ужасе от своих действий отвернулся и зажмурился. Хлопок. Клодия стоит держась рукой за щеку. Льюис дрогнул и практически запищал. — Прости! Прости! Прости! Я не хотел! Но рыжую уже было не остановить. Она с рыком кинулась на Льюиса в очередной раз. Льюис лишь успел отшатнуться, она буквально пролетела мимо, поскользнулась на плитке и вставая оперлась об посудомоечную машину. Послышался звон рассыпанных тарелок. Клодия глянула на осколки и схватила в руки тесак. Льюис же дотянулся только до деревянной дощечки и стал пусть и на адреналине, но неожиданно хорошо блокировать ее удары. — Ты ненормальная сука! Льюис одной рукой стал пытаться выхватить из ее рук нож, но опять же, местным танком была Клодия. Она очень быстро среагировала и просто пнула его в колено, заваливая в битую посуду. Она замахнулась на него двумя руками и тогда он схватил ее за обе руки, пытаясь стащить с себя, но американка вцепилась как клещ и тогда ее брат тоже решил воспользоваться грязными приемами и практически изо всех сил съездил коленом ей в живот. Она с рыком упала, Льюис отбежал к двери, а Клодия быстро подскочила и стала просто кидать в него тарелками, под ее ногами было месиво из тарелок. Прозрачные, белые, в цветочек. Она побежала на брата с обезумевшими глазами, немного споткнулась раскидав стекло и Льюис врезался спиной в стену в сантиметре от выхода, но древние, похороненные цивилизацией инстинкты отдали неприкосновенный приказ, если не получилось бежать — бей. И он со всей дури, не сжав даже руки в кулаки, просто толкнул ее от себя, Клодия в момент обозлилась сильнее, а затем на ее лице мелькнуло удивление, она наступила на стекло и затем по инерции проехалась на нем по текстурной плитке, оставляя царапины. На ее лице появился страх, она ощутила спиной ветер и за секунду обернулась, видя как движется к окну. Она нелепо размахивала руками в одной из которых был записник и пыталась остановиться. Льюис понял, что происходит и кинулся за ней. Клодетта остановилась врезавшись в подоконник спиной, беспристрастная инерция повела ее спину дальше. Льюис протянул руку, но та схватила лишь штору, а не платье, а Клодетта с лицом, на котором сочетались безумие, ужас, боль и даже вина, прощение, милосердие. Льюис снова встретил свою сестру. Но лишь на секунду. Он и сам чуть не прыгнул за ней, но остановился и высунул торс наружу, наблюдая за тем как силуэт сестры отдаляется все дальше и дальше. — Клоди!.. Лишь успел пискнуть рыжий. Ветер играл с его волосами и на мгновение полета его драгоценного близнеца весь мир словно замер.