А он полюбит меня, как её?

***

      Сквозь плотные тёмные тучи изредка, то тут, то там, пробивались яркие лучи осеннего солнца. Эти маленькие островки тепла, хоть и не согревали холодный Элмор, вселяли в души и мысли жителей надежду на что-то неуловимое, но однозначно приятное. Родное и близкое.

***

      Открыв глаза, я практически сразу приподнялся на локтях, осматривая комнату, по привычке жмурясь спросонья. В ней снова стояла невыносимая тишина и темнота из-за заполонивших небо туч, что не пропускали в комнату дневной свет. От такой погоды глазам даже не нужно было привыкать к смене обстановки, и в этом был её единственный плюс, потому я достаточно быстро смог раскрыть глаза полностью.       Телефон заботливо подсказал, ослепляя столь ярким, по сравнению с комнатой, светом, что время ещё даже не перевалило за десять утра, а это значит, что впереди меня ждал долгий и мучительный день в этой гнетущей атмосфере. От осознания этого факта я с громким вздохом упал обратно на кровать, ощущая, как прогибается и еле слышно шумит матрас от моего веса.       — Ты уже не спишь? — Послышался тихий голос снизу.       — Да. — Так же тихо ответил я, ощущая першение в горле с непривычки говорить с самого утра. Снизу послышалось какое-то шуршание.       — Пойдешь завтракать? — Снова задал вопрос Гамбол, но его голос уже был намного ближе.       Подняв лишь голову, я заметил, что брат стоял на лестнице, упираясь руками в перила, будто собирался подняться ко мне, но в последний момент не решился этого делать. И эта картина выглядела так… непривычно. Словно из другого мира и времени, когда такое ещё могло случиться.       — Пошли. — Неуверенно ответил я, постепенно поднимаясь полностью. Брат же уже отошёл от лестницы, освобождая мне проход.       — Буду ждать внизу. — И он ушёл из комнаты.       Спускаясь со второго этажа кровати, я ощущал иррациональное чувство сюра данной ситуации. Вчерашний совместный ужин, во время которого мы хоть и всё так же молчали, но были рядом, а теперь такое спокойное утро и приглашение на завтрак. Возможно, дело было в том, что мы впервые за всю эту тяжелую неделю остались наедине, и это способствовало улучшению атмосферы между нами, но делать вид, будто бы ничего не произошло, как это делал Гамбол, я не хотел. Я не хотел так просто отпускать ссору и закрывать глаза на свои чувства.       Быстро накинув первые попавшиеся домашние штаны и футболку, не желая тратить на это лишнее время, и закинув в один карман телефон, а в другой пачку сигарет, я поплёлся в сторону первого этажа.       «Раз он не собирается говорить об этом, значит всё-таки придётся мне.» — Я поморщился от этой мысли, как от чего-то очень неприятного. — «Если ничего не решится, то просто уйду до вечера гулять и буду надеется, что дождя не будет.»       Гамбол стоял перед микроволновой печью, взглядом следя за тарелкой, что крутилась внутри, и постукивал одним пальцем по её поверхности, словно это помогло бы ускорить процесс. Рядом стояла ещё одна тарелка, по всей видимости, с супом, надо которой кружил пар, поднявшийся в воздух из-за температуры. Подойдя ближе, первым же делом мне бросились в глаза его яркие волосы, что пушились и торчали во все стороны, будто он даже не пытался их причесать или уложить. И они словно просили о том, чтобы я пригладил их своей ладонью.       — Мама оставила нам еды на выходные, чтобы не пришлось готовить. — Гамбол произнёс это спокойно, лишь на мгновение бросив взгляд в мою сторону, когда я вошёл на кухню. Его голос звучал монотонно, будто он говорил о чём-то совершенно обыденном. Он не отрывал глаз от своего занятия — отбивания пальцем непонятного ритма по столу. На его лице не было ни эмоций, ни признаков беспокойства.       — Хорошо, — коротко ответил я, стараясь не показывать своего раздражения. Я взял тарелку с уже разогретым супом и направился к обеденному столу занимать место.       Вскоре брат присоединился ко мне, устроившись за столом напротив. Его тарелка издала глухой стук, когда он поставил её на стол, а табуретка слегка скрипнула по полу. Эти звуки, казалось, заглушали все мои мысли, и я чувствовал, как внутри меня нарастает напряжение. Всё это было слишком похоже на вчерашнюю ситуацию, и я не мог отделаться от ощущения, что мы попали в какой-то замкнутый круг.       — Приятного аппетита, — произнёс Гамбол, глядя на свою тарелку. Его голос звучал отстранённо, почти механически. Он начал есть, не поднимая глаз, словно боялся встретиться со мной взглядом. Я ничего не ответил, лишь промычал что-то неопределённое, и последовал его примеру, взяв ложку.       Молчаливая трапеза тянулась, нарушаемая лишь редкими постукиваниями приборов и непрекращающимся гулом холодильника. В этой тишине я чувствовал, как время словно застыло. Единственным отличием данной ситуации от вчерашней было отсутствие дождя и, в принципе, каких-либо звуков со стороны улицы. Я, практические на автомате, поглощал пищу, не обращая внимания на вкус или запах, впав в какое-то анабиозное состояние и смотря в одну точку перед собой.       Очнулся я лишь тогда, когда уже стоял перед раковиной, в которой покоилась ещё и вчерашняя посуда, и собирался положить туда новую. Тарелки отозвались глухим стуком, соприкоснувшись друг с другом. Гамбол стоял в проходе, следя за моими движениями, и лишь когда я полностью обернулся к нему, его взгляд поднялся, сосредоточившись на моём лице.       — Чем займёмся? — спросил он, его голос звучал непринуждённо, но в его поведении было что-то нервное. Его пальцы продолжали стучать, теперь уже по руке, выдавая его внутреннее напряжение.       — Может, поговорим? — серьёзно спросил я, стараясь не упустить момент. Я не хотел больше бегать вокруг да около, мне нужно было выяснить, что происходит. Гамбол тут же отвернулся, его лицо исказилось, словно я сказал что-то неприятное. Его ладони сжались, и он сделал шаг назад.       — Можем и поговорить, — сказал он, почти выплюнув последнее слово. Он направился в сторону гостиной, и мне ничего не оставалось, как послушно пойти за ним.       Старый диван, что стоял в этом доме, скорее всего, ещё до въезда в него родителей, был далеко не самым уютным или приятным из-за давно промявшихся пружин и местами протёртого материала, но он был неотъемлемым атрибутом нашего дома. Местом вечернего сбора всей семьи перед телевизором или местом для проведения наших ленивых выходных втроём, вместе с братом и сестрой. Никто никогда не хотел менять его на новый, потому что он хранил в себе столько воспоминаний, в основном приятных, о нашей семье и её прошлом. И вот ему предстояло сохранить в себе ещё одно, но уже далеко не приятное воспоминание.       Мы снова сидели напротив друг друга. Я прислонился спиной к подлокотнику дивана, прижав согнутые ноги к себе и положив голову на коленки. Гамбол прислонился на соседний подлокотник, вытянув одну ногу вперёд, практически прикасаясь пальцами ноги к моим, а вторая свисала вниз. Его поза казалась нарочито непринуждённой, но я видел, как его пальцы нервно постукивают по обивке дивана, а глаза бегали по мне. Они переходили от моих рук к основанию шеи, потом к ногам, обратно на руки, но не останавливались на лице. Я же упорно смотрел лишь на его лицо.       Между нами было, наверное, не больше метра.       — Ну так что? — Не выдержал я спустя пару минут такой молчаливой сцены.       — Что? — Повторил он за мной и провёл рукой по своим волосам, словно пытаясь успокоиться, но это не помогло. Я лишь нахмурился.       — Ты собираешься начинать диалог или как?       — А почему это я должен его начинать? — Гамбол наконец-то остановил свой взгляд на моём лице, но лишь для того, чтобы возмущенно вскинуть брови, словно мой вопрос его оскорбляет. Он скрестил руки на груди, защищаясь. — Мне кажется, что это ты должен первым начать извиняться, ты же всю эту кашу заварил.       — То есть спустя столько времени ты всё ещё считаешь меня виноватым? — Я поднял голову, широко раскрыв глаза, не ожидая такого эгоизма со стороны брата.       — Ну конечно! — Как само собой разумеющееся сказал он, вскинув руки от эмоций. — Это ты соврал мне по поводу Кэрри, просто променяв семью на эту девчонку. — Его голос дрогнул, но он продолжил, резко выпадая вперёд и цепляясь рукой за обивку спинки. — Ты променял меня!       — Да ты издеваешься, что ли?       От резко нахлынувшего на меня гнева я сам не заметил, как повторил за братом, сделав выпад вперёд. Гамбол, уловив моё движение, быстро поджал ногу, когда я практически уселся на коленки, сокращая расстояние между нашими лицами до опасной близости. Его губы были плотно сжаты, а брови нахмурены, словно он пытался скрыть свои истинные эмоции. Но голубые глаза Гамбола, обычно такие спокойные и светлые, сейчас горели холодным пламенем, выдавая его внутреннее напряжение. Я не мог оторвать от него взгляд, упиваясь каждой деталью: от подрагивающих ноздрей до напряжённого взгляда, который, казалось, прожигал меня насквозь.       Такой короткий комментарий за секунду вызвал бурю негатива в моём, распалённом от эмоций, сознании. Он словно не понимал, насколько иронично и глупо звучат такие обвинения из его уст.       По всей видимости, спокойно мы не поговорим.       — А сам-то ты чем лучше? Ты всё лето провел с Пенни, абсолютно забив на свою семью. — Не выдержав, я сорвался на крик, не в силах больше держать в себе обиду, копившуюся месяцами. — А уж тем более забив на меня. Ты со мной тогда практически не разговаривал, но я и слова не сказал тебе. Потому что ты бы всё равно не услышал!       — Зато я хотя бы не врал тебе. — Язвительно выпалил Гамбол, глядя мне прямо в глаза. — У меня никогда от тебя не было никаких секретов, а ты только и можешь делать, что убегать и ничего мне не рассказывать.       — Какое ещё враньё? — Я всплеснул руками от накалившихся эмоций. Мой голос, обычно всегда спокойный, словно подвёл меня, резко поднявшись на несколько тонов. — О чём ты вообще говоришь?       — Ох, да ни о чём. — Так же притворно и саркастично продолжил брат, вновь придвигаясь ко мне, словно пытаясь задавить своим гневом. — Ведь держать с Анаис от меня какие-то секретики и тайно встречаться с Кэрри, хихикая там на последних партах, когда сам мне говорил, что ничего к ней не чувствуешь, — это вовсе не враньё. Ну конечно. — Манерно растягивая слова, произнёс Гамбол, продолжая буравить меня взглядом.       Мой мозг практически зацепился за столь, казалось бы, незначительные слова обо мне и Кэрри, но я был слишком на взводе, чтобы обдумывать что-либо сказанное им в мой адрес таким тоном. Потому я смог обратить внимание лишь на странное чувство, возникшее в груди, словно натянувшаяся струна, что дрожала от колебаний в воздухе.       — Да что ты… — Я почувствовал, будто задохнулся от гнева и обиды, от чего слова тут же застряли в горле, не желая вылезать. Но другие слова уже было не остановить. — Ты хочешь услышать правду? Ты этого хочешь?       — Да! — Выкрикнул Гамбол мне прямо в лицо. Струна натянулась сильнее.       — Не встречаюсь я ни с какой Кэрри! — Ответил я ему в той же манере, резко зажмурив глаза. — Да и ни с кем не встречаюсь вовсе!       — Ты опять мне врёшь! — Огрызнулся брат. Я чувствовал, словно воздух между нами наэлектризовался, словно ещё одно мгновенье и что-то взорвётся, выплеснется наружу. — Что с тобой не так?       — Я люблю тебя!       Взрыв, и струна лопнула.       Слова, которые, как я думал, никогда не произнесу вслух, сами вырвались из меня. Они прорезали воздух, как острый нож, разрывая тонкую оболочку, сдерживавшую их. Я резко распахнул глаза, встретившись взглядом с братом. Его лицо было ошарашенным, и в этом взгляде я увидел больше, чем просто удивление. Он явно понимал, что это признание было не просто братским. И Гамбол замер от неожиданности, а его лицо, что пару секунд назад ещё было окрашено злобой, теперь выглядело так потеряно и жалко, словно он не понимал, пошутил я или сказал всерьёз. Хотя и сам от себя такого не ожидал.       Моё сердце бешено колотилось, но уже не от гнева, а от страха. Кровь громко стучала в висках, заглушая все звуки вокруг. В глазах потемнело, и мысли в голове метались галопом.       «Бежать!» — кричала одна из них громче всех.       Я не мог оставаться здесь ни секунды дольше.       — Вот… вот что «не так». — Прошептал я, не в силах управлять своим голосом, вскакивая с кровати. Мои руки вновь не переставая дрожали, а ноги подкашивались, но я не смел остановиться.       Лишь на мгновенье мне показалось, словно Гамбол очнулся и, будто пытаясь остановить, протянул ко мне руку, но я уже не обращал на это внимание, быстро огибая диван и хватая куртку с вешалки.       Даже если и хотел, то он бы не смог меня остановить, уж точно не сейчас.       Дверь хлопнула.

***

      После ухода Дарвина в доме будто бы резко похолодало на несколько градусов.       «Что это было?» — Вопрос, не дающий мне покоя последние полчаса, которые я потратил на бессмысленную, суетливую ходьбу по дому, из угла в угол, в тщетных попытках успокоить воспалённый, от переизбытка эмоций и мыслей, мозг.       — Может он не это имел ввиду, а я просто лишнего себе надумал? — Размышлял я вслух. Мой взгляд скользнул на злосчастный диван и в памяти тут же появились глаза Дарвина, сразу после этой неуместной шутки. Огромные, напуганные глаза, смотревшие на меня так, словно он испугался, что я могу сделать ему что-то. — Нет, он не мог испугаться меня. Мне нужно найти его и помочь, объяснить…       Что именно объяснить — я не знал. Одна только мысль о том, что я прямо сейчас выскочу из дома на его поиски и, найдя его в холодном одиночестве где-нибудь в парке, попытаюсь заговорить, вызывала во мне странный, душащий приступ паники, смешанной с едкой, щемящей нежностью. Я будто наяву видел его заплаканные, покрасневшие глаза, пытающиеся скрыться от моего взгляда, его спину, отвернувшуюся ко мне, и от этого зрелища из головы начисто вылетали любые, даже самые простые, заготовленные слова.       «Я вообще могу всё ещё называть Дарвина своим братом?» — Нечаянно проскользнувшая мысль заставила меня окончательно остановиться посреди гостиной и уставиться в одну точку, на то самое место, где сидел он в последний раз, где ещё витал его образ. Мне не было страшно, что я больше не смогу назвать его своим братом, если бы это означало, что он всё ещё будет со мной, просто под другой ролью, но…       — Но что если он окончательно ушёл? — Мой голос внезапно осип от резко нахлынувшей, слепой паники, и от неожиданности собственных слов я закашлялся, опираясь дрожащей ладонью о прохладную спинку дивана, чтобы не потерять равновесие. Нужно было что-то делать, сейчас, немедленно, пока мои страхи не успели стать реальностью.       Будто на автомате я поплёлся к телефону, стоило мне отдышаться, и начал набирать, уже высеченный на подкорке, номер домашнего телефона, куда я так часто звонил этим летом.       «Кто сможет помочь лучше в лю-любовных…» — мысленно запнулся я, будто пробуя это странное, пугающее и манящее слово на вкус, пока на том конце провода были слышны протяжные, монотонные гудки, отсчитывающие секунды моего ожидания. — «…делах, как не девчонка?»       — Алло? — Когда в трубке наконец послышался сонный, хрипловатый от сна нежный голос, я был готов заплакать или танцевать от облегчения, сам того не замечая, как успел разнервничаться до дрожи в коленях, туго накручивая спиральный провод на напряжённый палец. — Гамбол, это ты?       — Алло, да-да, Пенни, это я. — Резковато начал я, ощущая, как резко накатывает паника с новой силой. Почему-то я и не подумал, а что конкретно скажу подруге, чтобы попросить совет. — Извини, что позвонил так рано. — Уже менее уверенно продолжил я, покосившись на кухонные часы, показывающие только что наступившие одиннадцать часов утра. — Я знаю, что сегодня выходной и ты бы хотела поспать подольше, но мне очень нужна твоя помощь.       — Хоро-о-ошо. — Протянула девушка, попутно зевая. Видимо я разбудил её. — Что случилось?       — Э-э-э… — Я застыл, не имея ни единого понятия, как начать диалог. Я слышал, как на том конце провода что-то мягко шуршит — вероятно, Пенни переворачивалась в постели, — и пока на фоне кто-то что-то пробурчал недовольным голосом. Сложно было разобрать, кто это был и что именно было сказано, но девушка тяжело, с оттенком раздражения, вздохнула прямо в микрофон.       — Гамбол, соберись пока с мыслями, а я успокою Тобиаса. Ему не очень-то нравится, что ты прервал наш сон, а теперь попросту тянешь время. Дай мне минутку, ладно?       Слова хоть и были сказаны с лёгкой, сонной досадой, но я знал, что Пенни не может злиться на меня всерьёз и надолго, поэтому лишь промычал нечто похожее на сдавленное «угу», чувствуя, как жар стыда разливается по шее. Она отложила трубку, и я мог снова слышать невнятный, приглушённый диалог, происходящий между Тобиасом и Пенни где-то неподалёку от аппарата, но недостаточно близко, чтобы можно было разобрать хоть слово. Прошло, наверно, от силы пару долгих, мучительных минут, но даже за это время, в гробовой тишине своего дома, я так и не смог подобрать нужных, правильных слов, которые не звучали бы как безумие.       — И так, я вернулась. Тобиас, похоже, немного обиделся, накрылся одеялом с головой, но думаю, скоро снова уснёт. Ты уже надумал, что хотел сказать? — Её тон уже не был раздражённым, скорее терпеливо-заинтересованный, как это обычно бывало, когда я просил у неё помощи.       — Нет, на самом деле не надумал. Просто… — Я сглотнул ком в горле и, зажмурившись, упёрся лбом в стену, где видел телефон. — Это очень сложно и я не знаю, как это рассказать, чтобы не звучало как полнейший бред.       — Гамбол, с тобой столько всего происходило за эти года, что я успела пережить не мало бредовых ситуаций. — Пенни мягко рассмеялась, и я представил, как она улыбается, сидя у себя в комнате, растрёпанная после сна. И эта картина уже давно не вызвала того трепета и эмоций, как раньше, а скорее просто тепло. Как при мысли об улыбке Анаис, например. — Так что выкладывай, давай.       — Я понимаю, да, но тут совсем другое. Я не попал в очередную передрягу или типа того. — Я сам усмехнулся, замечая, как легкое настроение Пенни переходит и на меня, успокаивая нервы. — Я, скорее, хотел попросить совета в плане… отношений? — Практически вопросительно закончил я, всё ещё не придя к какому-то конкретному решению в голове.       — О. — Коротко произнесла подруга, после чего её голос стал более осторожным, собранным, и сама она, судя по внезапному шороху и мягкому скрипу пружин, присела или прилегла на кровати поудобнее, будто готовясь к серьёзному, долгому диалогу. — Тебе кто-то понравился и ты хочешь совета, как подойти?       — Нет! Нет, я… — Я с силой провёл рукой по лицу, чувствуя, как горят щёки от стыда. — Скорее… мне признались. В любви. А я… я совсем не знаю, что и делать. Я-я на самом деле просто испугался и замолчал, а он, видимо, принял это за отказ и убежал, но я не имел это ввиду. Наверное. Я уже ничего толком не знаю и не понимаю.       Я замолчал, прислушиваясь к затянувшейся тишине на той стороне провода и к собственному тяжёлому, неровному дыханию, которое громко отдавалось в пластиковой трубке.       — Ты сказал «он»? —Неуверенно, но очень мягко произнесла Пенни, а я почувствовал, как знакомая паника вновь наступает, сжимая горло. — Это был парень, я правильно поняла?       — Да. — Выдохнул я, попытавшись проговорить это твёрдо и уверенно, но, скорее всего, получилось просто жалко и сдавленно. Я поджал губы, покалывающие от сухости, и на секунду зажмурился, не в силах даже представить, что сейчас потеряю ещё и подругу. — Осуждаешь?       — Что? Нет, ни капли! — Будто бы оживилась девушка, вновь возвращая былой запал своему голосу, а я почувствовал, как из груди вырывается выдох облегчения. — Просто… это было неожиданно. Ты никогда раньше…       — А ты представь, как мне это было неожиданно! — Перебил я её, и в моём голосе прорвалась целая волна отчаяния, смешанного с горькой иронией.       — Да уж, представляю. — Произнесла девушка, и в её голосе ясно прозвучало сочувственное понимание, смешанное с лёгкой усталостью. Она вновь вздохнула, и этот вздох был слышен в трубке как мягкий, шелестящий звук. — И что ты тогда от меня хочешь?       — Я не знаю… — Отчаянно, почти беспомощно сказал я, поднимая свой взгляд к потолку, будто на его поверхности я смогу найти ответы. — Поможешь мне разобраться в своих чувствах? — Спросил я, отчётливо понимая, как инфантильно и по-детски наивно это звучит, но уже не в силах остановить себя.       — Хорошо. — Без колебаний согласилась Пенни, и её голос приобрёл спокойный, почти терапевтичный тон. Она на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, но тут же продолжила. — Ты не знаешь нравится ли он тебе в ответ или нет, так?       — Да.       — Оке-ей, — Протянула она, и я мысленно представил, как она слегка наклоняет голову, её брови сдвигаются в сосредоточенной гримасе. — А что ты чувствуешь, когда он рядом?       Невинный, казалось бы, вопрос, на который можно было бы ответить быстро и без раздумий, заставил меня замешкаться. Я ощутил, как сердце сделало тяжёлый, неровный толчок где-то в районе горла.       Рядом с Дарвином я всегда чувствовал много чего. Это было целое море оттенков, знакомых до боли, но лишь сейчас ставших подозрительными. Когда он рядом, я практически всегда чувствовал себя радостно и, будто бы, окрылённо — так, как не чувствовал себя ни с кем другим, даже в самой отчаянной авантюре с друзьями. Но я всегда, упрямо и слепо, воспринимал эту радость и это крылатое тепло как нечто само собой разумеющееся, как-то, что должно быть между самыми близкими братьями, разделяющими одну крышу и всю жизнь. Это постоянное, ненасытное желание проводить время вместе, выстраивать общие шутки и взгляды, которые бы понимали только мы вдвоём. Странное, почти болезненное желание никогда его не отпускать, было, пожалуй, единственным чувством, выбивающимся из общего, светлого тона эмоций, но оно одновременно так органично и незаметно вплеталось в общий узор, что я просто отказывался видеть разницу, списывая на чрезмерную братскую привязанность.       Мне всегда хотелось заступаться за него и уберегать. Но не только потому, что он мой брат — ведь с той же, казалось бы, степенью ответственности я бы хотел защитить и Анаис. Нет, я, конечно, заботился о них обоих, чувствуя груз ответственности, как старший из нас, но… Но словно по отношению к Дарвину эти, в сущности, родственные чувства приобретали новый, более глубокий смысл. Если сестру я хотел просто уберечь от невзгод, как хрупкую ценность, и всегда желал ей только хорошего, то с Дарвином дела обстояли иначе. Я хотел защитить его от всего мира, буквально встать между ним и любыми проблемами, как животное, яростно и безрассудно охраняющее то, что считает своим. Это чувство выходило далеко за рамки долга или привычной опеки; в нём была примесь собственности, ревности и готовности на всё.       — Наверно, я чувствую себя… по-настоящему живым рядом с ним? — неуверенно начал я. — Будто мой дом — не эти стены, а там, где он. — Я протянул фразу, всё ещё не уверенный, достаточно ли этих расплывчатых понятий, чтобы пересечь ту невидимую, но ощутимую черту, что отделяла наши привычные, братские взаимоотношения от чего-то… другого. — Он всегда знает, как сделать меня счастливым, даже не пытаясь, и я действительно… счастлив рядом с ним. По-настоящему. И мне всегда хочется его оберегать. — Я немного призадумался, перебирая в памяти ощущения, и добавил тише, почти шёпотом в трубку, не зная, важно это признание или нет, но уже не в силах его утаить: — И мне всегда хочется его касаться. Будь то объятие, похлопывание по плечу или просто… прикосновение к руке.       — Поня-я-ятно. — Протянула Пенни таким тоном, словно уже всё встало на свои места и было действительно понятно. Но я всё ещё ничего не понимал. И я уже было хотел нетерпеливо спросить, что именно она поняла, но девушка продолжила. — А что ты чувствовал во время самого признания?       — Я не знаю, — ответил я честно, и мой голос прозвучал приглушённо, будто доносился из-под толщи воды. — Это было похоже на внезапную, слепую бурю. Будто всё то, что было таким знакомым, понятным и простым разом перемешалось и стало чужим.       — И что было в этой буре? — настаивала Пенни, её голос стал тише, но от этого не менее настойчивым. — Отвращение? Отторжение? Испуг?       Она хотела было продолжить список возможных негативных эмоций, но я, не в силах больше этого выносить, резко перебил её.       — Нет! Нет, что ты. — Резковато, с внезапной горячностью вырвалось у меня, но тут же я собрался с мыслями, вновь ощущая, как по лицу разливается волна жгучей неловкости. Я понизил голос, заговорив уже более сбивчиво. — Ничего подобного не было, скорее просто шок и непонимание, как такое могло случится. Ну, и, возможно немного грусти, что он так долго молчал и скрывал это от меня. — Будто со стороны, я услышал как надуто звучит мой голос, словно я обижался на поведение Дарвина.       — Но при этом до этого ты ни разу не замечал в его поведении или в своих чувствах ничего… странного? Необычного? — осторожно, обходя каждый камень, произнесла Пенни, будто такая прямая формулировка могла оскорбить или ранить меня ещё сильнее.       — Нет, — автоматически, почти рефлекторно ответил я, но в ту же секунду в голове, как кадры из ускоренного фильма, пронеслись события последней недели. И я, кривя душой, но уже не в силах врать самому себе, сдавленно признался: — Точнее… не совсем. Не всё было «в порядке», если под этим иметь в виду полное спокойствие. Но никаких прямых намёков или чего-то подобного… не было. Мы просто были друзьями.       — И ты никогда, ни разу, даже в виде самой абстрактной, мимолётной мысли, не задумывался о нём как о… потенциальном партнёре? — продолжала сыпать серьёзными, неумолимыми вопросами девушка, от которых я лишь сильнее смущался, чувствуя, как под её спокойным голосом рушатся последние внутренние баррикады.       — Нет, я никогда бы, это же… — Я хотел было выпалить «возмутительно», «неправильно» или «противно», но слова, острые и тяжёлые, застряли в горле комом, так и не найдя выхода. Потому что они были ложью.       Будто наяву, я вновь увидел его мягкую, чуть смущённую улыбку, столь солнечную и искреннюю, которой он одаривал мир вокруг каждый раз, когда ему было по-настоящему хорошо. Увидел его ярко-рыжие, непослушные волосы, разбросанные по подушке в беспорядке от постоянного ворочания во время сна, на которые падал тёплый, пыльный свет солнца из открытого настежь окна — и как мне захотелось провести по ним рукой, чтобы ощутить их мягкость. Вспомнил то странное, щемящее и сладкое одновременно чувство, что разлилось в груди горячей волной, стоило мне увидеть его в моём старом зелёном свитере, в тот день, когда мы собирались на вечеринку к Тобиасу. Тогда я подумал, что ему безумно идёт этот цвет, что зелёный оттенок делает его глаза ещё ярче, а улыбку — ещё красивее. И, отмахнувшись от этой мысли как от случайной, не придал ей никакого значения, списав на минутную блажь.       Но теперь эти безобидные на первый взгляд мысли вызывали во мне совершенно иной отклик. Во мне вспыхнул жар, быстрый и всепоглощающий, который расползался по щекам, заливал уши и скапливался где-то глубоко в районе солнечного сплетения, тяжёлым, тёплым комом. И по своей силе он ужасающе напоминал то глубинное, уютное тепло, что я чувствовал от тела Дарвина, когда мы засыпали вместе в одной кровати.       — О, чёрт… — Прошептал я вслух, не в силах сдержать нахлынувшую лавину эмоций, поняв о чём вообще думаю. Я с силой, почти отчаянно, приложился лбом к прохладной поверхности стены. Лёгкая, тупая боль от удара ненадолго отрезвила сознание, но не смогла избавить от навязчивых, пёстрых картин, что без спроса подсовывало разыгравшееся воображение.       — А теперь задумался? — Невинно, с лёгкой, едва уловимой игрой в голосе, спросила девушка, и я только сейчас с запозданием заметил, что она намеренно молчала всё это время, терпеливо давая мне время побыть наедине с мыслями и воспоминаниями.       — Да. — Выдавил я, и это было похоже не на слово, а на стон.       — И как тебе? — Пенни попыталась сохранить нейтральный, поддерживающий тон, но я отчётливо уловил в её голосе сдержанный смешок, который без слов говорил: «Я и так знаю ответ».       — Понравилось. — Недовольно, уткнувшись лицом в рукав, буркнул я, не в силах поддержать её зарождающееся игривое настроение. Внутри всё сжималось от стыда и этого нового, ослепляющего прозрения. — И в этом вообще нет ничего смешного! Я переживаю кризис, между прочим!       — Конечно-конечно, прости! — Тут же, с искренним раскаянием в голосе, произнесла она и попыталась взять себя в руки, но я всё ещё слышал, как тихие, сдавленные смешки пробиваются сквозь её речь. — Просто ты так смешно и растерянно звучал, когда до тебя наконец дошло. — Новый, короткий смешок, который тут же был перебит нарочито громким покашливанием и глубоким, вымученным вздохом, которыми она попыталась вернуть серьёзность в разговор. — Ладно, всё, я спокойна.       — Очень на это надеюсь. — Всё ещё ворчливо, но уже без прежней остроты, произнёс я. Несмотря на растущее облегчение от осознания, внутри всё так же бушевала буря растерянности, ведь это новое знание о себе не давало ответа на самый главный, мучительный вопрос. — И что мне теперь делать? — Выдохнул я, и в этом вопросе прозвучала вся моя беспомощность, смешанная с робкой, едва зарождающейся надеждой.       — Хм… — Девушка призадумалась и на пару тягостных секунд на том конце провода воцарилась тишина, а после послышался едва уловимый шелест, словно она крутила между пальцами прядь своих золотистых, всё ещё растрёпанных после сна волос, будто этот привычный жест мог помочь собрать мысли — Слушай, Гамбол… — Начала она, но тут же замолчала, будто в нерешительности.       — Да? — С нетерпением, почти торопливо спросил я, подначивая её продолжить, вцепившись в трубку так, что костяшки пальцев побелели.       — Я прекрасно понимаю, о ком ты говоришь и, мне кажется, я представляю, что у вас случилось. — Всё так же серьёзно, без тени обычной игривости, сказала Пенни. Её слова прозвучали как тихий, но безошибочно точный удар. Я почувствовал, будто невидимые тиски сдавили грудную клетку, перехватывая дыхание. Я намеренно избегал любых намёков и имён в нашем диалоге, подсознательно не желая подвергать Дарвина, его чувства, его уязвимость даже малейшей опасности, но видимо мои сбивчивые описания были кристально прозрачны для того, кто знал нас обоих столько лет. — И я вас не осуждаю, честно! — тут же, тепло и убедительно, добавила девушка, будто бы почувствовав, как по моему телу прошла судорога страха. Либо же я был слишком предсказуем. — Просто, понимая всю ситуацию целиком, мне кажется, что решение, что тебе делать, лежит на поверхности. И ты, в глубине души, и сам знаешь ответ.       — Знаешь… — Протянул я, бросив косой взгляд на входную дверь. Дарвин навряд ли скоро придёт обратно, тем более сам. Но эта мысль теперь не парализовала, а зажигала в груди решимость, острую и безрассудную. — Думаю да, я знаю, что делать. — увереннее закончил я, и голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твёрдо, почти спокойно. Несмотря на гулко, как барабан, стучащее в висках сердце и на вновь начавшую дрожать от адреналина и стресса руку, сжимающую трубку, по моему лицу расплылась широкая, радостная, по-настоящему облегчённая улыбка. Паника не исчезла, но она отступила, уступив место чёткому, ясному импульсу к действию. — Большое тебе спасибо, Пенни! Ты самая лучшая подруга.       — Потом меня поблагодаришь, Ромео, — Её голос вновь приобрёл лёгкую, тёплую, одобрительную насмешку. — беги уже. И… удачи. По-настоящему.       Щелчок отбоя звучал не как приговор, а как стартовый выстрел. Я медленно, почти благоговейно повесил трубку, расправил онемевшие пальцы и вдохнул полной грудью. Воздух больше не казался ледяным и густым. Он был свежим, заряженным возможностью. Мои глаза снова приковались к двери, но теперь в них горел не страх, а твёрдая решимость. Первый шаг был страшным, но путь, наконец, был ясен.

***

      Погода на улице была ужасной. Резкие порывы ветра били в лицо, словно тысячи ледяных игл, пронизывая насквозь. Небо затянули темные, свинцовые тучи, которые, казалось, отражали мое мрачное настроение. И хоть вокруг бегала детвора, радуясь опавшей разноцветной листве и редкому ласковому солнышку, а взрослые медленно прогуливались по улочкам, неторопливо поправляя свои шарфы, и наслаждались природой, я бы этого всё равно не заметил.       Мое лицо горело. Горело от стыда, смущения, непролитых слез и слишком быстрого бега. Казалось, что я задыхаюсь от всего происходящего, словно сама вселенная начала сжиматься, а центром этого сжатия был я. С каждым шагом она становилась все тяжелее, все давила и давила на меня. Не обращая внимания на прохожих, не разбирая дороги, я бежал. Всё дальше и дальше, в поисках убежища от самого себя.       Отдышаться я смог лишь когда оказался посреди леса, находящегося в глубине Элморского парка. Сквозь пелену тревоги в разум прорвались окружающие меня звуки: пение птиц, негромко щебечущих о чём-то своём, сидя на ветвях деревьев, легкий и совсем не резкий шум ветра, что шелестел травой вокруг, и откуда-то отдалённо слышимый детский смех. Я поднял глаза, наконец-то обращая внимания на то, что происходит вокруг, и понял, что ноги сами привели меня сюда, словно знали, что мне это необходимо. Уголок спокойствия, где нам с Гамболом впервые, спустя долгие месяцы, было хорошо и уютно. Как раньше.       К домику на дереве.       Старые доски, приколоченные к величавому дубу, поскрипывали под весом моего тела, когда я медленно поднимался внутрь. Луч солнца, пробиваясь сквозь облака и густые кроны деревьев, проникал внутрь, освещая домик рассеянным светом, придавая ему ощущение чего-то одухотворённого и живого. Казалось, сама природа постаралась и осветила этот уединённый уголок, как будто приглашая меня найти здесь утешение.       Внутри всё было так же пыльно и одиноко, как и когда я был здесь в последний раз. Время, казалось, замерло, и ничто не изменилось. Ни мебель, ни стены, ни даже воздух — всё оставалось таким же, как и прежде. Это ощущение постоянства, неизменности было одновременно и пугающим, и успокаивающим. Словно ничего за это время и не изменилось. Словно ничего и не было.       Не находя в себе больше сил, я присел на край стола, удобно расположившегося около окна. Стол был покрыт тонким слоем пыли, и я почувствовал, как он холодит мои пальцы. Я достал из кармана пачку сигарет и, аккуратно откупорив её, вытащил одну. Щелчок зажигалки, и вот сигарета уже прикурена от обжигающего пламени, а сама зажигалка была отброшена на другой край стола. Я прислонился к стене, повернув голову в сторону раскрытого окна, и поднёс сигарету ко рту. Прерывистое дыхание, обусловленное моим бегом и душевным состоянием, не помешало мне глубоко затянуться. Я даже не заметил, как сильно был напряжен, пока не выдохнул горький дым в окно и все мышцы, как по мановению волшебной палочки, расслабились.       Я продолжал курить, чувствуя, как постепенно ослабевает дрожь в руках, а в голове появляется пустота. Я полностью оперся спиной о стену и уставился в потолок. Солнечные зайчики играли на поверхности, освещая крошечные пылинки, которые кружились в воздухе. Они появлялись и исчезали, растворяясь в густом облаке сигаретного дыма. Казалось, что это могло помочь мне сконцентрироваться, найти решение или, хотя бы, просто отвлечься от своих мыслей. Но я понимал, что это всего лишь иллюзия.       «Это конец», — пронеслось у меня в голове. Апатия, как всегда после истерик, начала овладевать моими мыслями, вытесняя блаженную пустоту, и я выкинул недокуренный окурок во окно.       «И ведь всё было бы гораздо проще, не будь здесь никаких чувств. Возможно, мы с Гамболом бы проводили здесь каждые выходные, чтобы, спрятавшись от родителей и надоедливых людей, спокойно поиграть в приставку или почитать комиксы.» — Задумался я. — «И это было бы так легко и весело, прямо как раньше. И не было бы никакого навязчивого желания быть ближе, чем есть на самом деле.» — Я опустил взгляд, тут же находя зажигалку на краю стола и подвигая её ближе к себе. — «И я бы никогда не захотел его поцеловать.»       Но это было невозможно. Слёзы подступили к глазам, и я зажмурился, прислонив ладони к лицу. Всё что угодно, лишь бы не плакать. Что угодно, лишь бы не показывать свою слабость.       Даже в полнейшем одиночестве.       Скрип половицы, столь выделяющийся среди общего гама лесного массива, заставил меня убрать руки от лица и распахнуть глаза. Я поднял голову, тут же натыкаясь взглядом на него. Прямо около входа стоял Гамбол, с раздражением смотрящий на предавшую его дощечку. Я почувствовал, как сердце вновь бешено заколотилось, а руки начали дрожать.       — Чёрт, как всегда. — Выругался брат, но его лицо поменяло выражение, стоило поднять глаза на меня. Его жалостливо-изломанные брови и умоляющий взгляд, словно у провинившегося котёнка, отозвались глухой болью в моём сердце. Захотелось слиться со стеной. — Как хорошо, что ты здесь. Я уж было испугался, что по всему городу тебя придётся искать.       — Зачем ты меня искал? — спросил я, стараясь скрыть свою боль за холодностью в голосе. Я обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от всего мира. — Уходи.       Гамбол медленно приближался ко мне, чуть приподняв руки. Его движения были осторожными, словно он боялся меня испугать, но я уже был напуган. Напуган не его присутствием, а тем, что он мог бы мне сказать. Слова, которые я не хотел слышать, но которые, как я знал, неизбежно прозвучат.       — Затем, чтобы поговорить. — сказал он мягко, но с ноткой настойчивости. — Мне кажется, мы не закончили диалог. Потому что кое-кто сбежал, не дав мне и слова вставить.       — Молодец, что пришёл, а теперь уходи. — Всё так же настаивал я, чувствуя, как горло сжимается всё сильнее с каждым его шагом, а глаза начинает щипать. — Я не хочу это слышать в живую.       — Хочешь сказать, ты уже знаешь, что я скажу? — Удивлённо спросил брат, подойдя на расстояние вытянутой руки.       — Конечно. — Обречённо пробормотал я и отвернулся, не в силах контролировать голос и смотреть на него, когда он так близко.       — И что же?       Гамбол остановился, и я почувствовал, как его присутствие становится почти осязаемым. Я не видел его лица, но краем глаза заметил, как солнце освещало его фигуру, словно он сам был источником света в этом домике. Его напряжённые руки всё ещё висели в воздухе, как будто он не решался, стоит ли дотронуться до меня или лучше оставить всё как есть.       — Я… — Я запнулся, почувствовав ком в горле. — Я знаю, что я теперь никто для тебя и что тебе противно. Я и так знаю, что потерял тебя, не обязательно это проговаривать вслух, просто свали.       Я практически зажмурился, чувствуя, как с каждым словом мои глаза намокают всё сильнее, не в силах с этим справиться, когда почувствовал нехарактерное тепло на щеках. Руки Гамбола, столь тёплые и родные, нежно обхватили моё лицо с двух сторон, аккуратно поворачивая на себя. По инерции я широко открыл глаза, тут же сожалея об этом, натыкаясь на внимательные голубые глаза брата. Они тщательно следили за моим лицом, будто искали что-то, отчего я засмущался, сам того не ожидая, и щеки покрыл румянец. Насмешливая ухмылка Гамбола говорила сама за себя, что он всё заметил.       — Глупый, не собираюсь я этого говорить. — Его голос стал нежнее, а улыбка не собиралась уходить с лица. — Ты не потеряешь меня больше. — Я не мог оторвать взгляда от его губ, двигающихся в унисон его слов. Сглатывая вязкую слюну, я следил за тем, как он рефлекторно облизывает нижнюю губу. — Я обещаю.       Практически прошептав последние слова, брат приблизился, и я даже не успел заметить, когда наши лица оказались так близко друг к другу, разделённые лишь трепетным, невидимым пространством, в котором витал его тёплый шёпот. Я разомкнул руки, которыми до сих пор инстинктивно обнимал себя, чувствуя, как дрожат мои пальцы — мелкая, предательская дрожь, выдававшая всё внутреннее смятение. Наше дыхание, чуть ускоренное, будто от страха или от сладкого нетерпения, смешивалось в узкой щели между нами, становясь одним целым, влажным и тёплым ритмом. Тишина вокруг, уже не такая пугающая и враждебная, окутывала нас тягучей, плотной смесью, словно тёплый мёд, замедляя время и делая каждый звук — шорох ткани, удар сердца — невероятно чётким.       Гамбол медленно, почти с благоговением, погладил моё лицо. Его прикосновение было аккуратным и мягким, как дуновение. Он завёл одну руку мне за голову, его пальцы нежно проникли в волосы, коснулись кожи у виска, и я почувствовал лёгкое напряжение в его ладони, прежде чем он притянул меня ещё ближе. Наши носы неловко, по-детски столкнулись, но я даже не заметил этой мимолётной несуразности, стоило чужим, таким знакомым и таким новым губам прикоснуться к моим.       Первый поцелуй — робкий, почти нерешительный. Губы Гамбола мягкие, чуть потрескавшиеся от ветра, были невероятно сладкими. Я почувствовал, как замирает всё внутри, будто сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, глухо отдаваясь в висках. Я боялся пошевелиться, спугнуть и разрушить этот хрупкий момент. Но его руки, чуть сжавшиеся в моих волосах, подтолкнули меня, дали молчаливое разрешение. Я ещё больше прижался к нему грудной клеткой, ощутив под одеждой ответное тепло его тела, и неловко, будто впервые, коснулся кончиками пальцев его торса, пытаясь через ткань рубашки угадать очертания плеч, рёбер.       Это не было похоже на то, что я раньше видел в кино, где герои после долгой разлуки набрасывались друг на друга в страстном порыве, не желая больше ни секунды тратить на раздумья. Здесь было иначе. Но именно поэтому, наверное, я бы хотел, чтобы это мгновение — со всем его смущением, сладостью и трепетом — растянулось навечно.       Но ничто не вечно. Этот поцелуй — продлившийся, на самом деле, от силы лишь пару невероятных секунд, — был грубо прерван оглушительным, неконтролируемым чихом, разорвавшим заколдованную тишину. Я возмущённо открыл глаза, мир медленно возвращался в фокус, и увидел смущённо ухмыляющегося брата. Он почёсывал кончик носа одной рукой, в то время как вторая, тёплая и тяжёлая, всё ещё лежала на моей щеке.       — О боже… — пробормотал я, чувствуя, как по щекам разливается жар, а внутри всё сжимается от нелепого, всепоглощающего стыда. Я чуть наклонил голову, неосознанно прильнув щекой к его ладони.       — Прости-прости, у меня, похоже, аллергия началась от этого запаха сигарет. — Гамбол ослепительно, почти виновато улыбнулся, пытаясь сделать вид, будто ничего не произошло. Но слабый румянец, что проступил на его светлой коже, отчётливо выделяясь на скулах, выдавал его с потрохами.       Когда он вновь потянулся ко мне, его движение было более уверенным, во мне же уже не осталось места для раздумий, сомнений или страха. Я сам встретил его на полпути, притянул ближе, положив одну руку на его шею, чувствуя под пальцами биение пульса у самого основания горла, а вторую — на талию, практически вцепившись в складки его кофты, чтобы ощутить твёрдую линию тела под тканью. Второй поцелуй — он был куда более эмоциональным, резким, лишённым первоначальной робости. Настоящим. И я чувствовал, прижимаясь грудной клеткой к его, как сердце Гамбола так же бешено и безрассудно бьётся, как и моё собственное, их ритмы сливались, практически в унисон повторяя такты. Наши тела горели, разгорячённые от этих поцелуев, от нахлынувшей волны невысказанных желаний, но мы всё равно продолжали прижиматься ближе, сильнее, словно хотели растворить друг в друге, стереть последние физические границы, утонуть в этом взаимном пылу.       — Значит, придётся бросить курить ради тебя. — прошептал я, мои слова смешивались с нашим общим прерывистым дыханием. Я ловил лёгкие, почти неуловимые прикосновения его губ своими, стоило нам на мгновение оторваться друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, который пах теперь только им — смесью ветра, кожи и чего-то бесконечно своего.       И в голове стояла столь оглушительная, всепоглощающая пустота. Словно там не осталось места для прежних страхов, вечных переживаний и грызущих тревог. Будто всё это в одночасье вытолкнули прочь, убрали, лишь бы освободить как можно больше внутреннего пространства для того, что было по-настоящему важным в эту секунду. Чтобы освободить место для любви.