Как восполнять тириум

      Гэвин Рид стряхивает пепел из окна автомобиля, с кислым лицом осматривая стоящее напротив здание. Невысокое, буквально в три этажа, словно случайно забредшее из двадцатого века, неуклюжее и неуместное посреди окружающих его высоток. Вывеска ночного клуба мигает кислотными цветами, от которых в вечерней темноте режет глаза, а на ступеньках слегка покошенного крыльца валяется чьё-то тело, по телосложению напоминающее девочку-подростка.       — Она без сознания, — доносится сбоку монотонный голос. — Состояние сильного алкогольного опьянения, насколько я могу судить без анализа её крови.       — Так себе зрелище, — с долей насмешки фыркает Гэвин, — сразу становится понятно, с чем имеешь дело.       — На вашем месте я бы не стал недооценивать трудности, которые могут возникнуть у нас при выполнении данного задания.       — Блять, — он закатывает глаза и хлопает себя по лицу ладонью. — Я говорю о развлекательной функции данного, так сказать, заведения. Я бы не стал переться в клуб, у входа в который валяется бессознательное тело. Могли бы хотя бы убрать куда-нибудь, ну.       — Приношу извинения, детектив. Я неправильно вас понял.       — Тупой тостер.       Удовлетворившись этой короткой перепалкой, Гэвин затягивается ещё раз и окидывает взглядом клуб. По виду и не скажешь, что эта доисторическая развалюха содержит в себе один из крупнейших нелегальных борделей, где торгуют андроидами. На несколько секунд он даже задумывается, было бы более логичным устроить подобное заведение в не столь бросающемся в глаза месте, но после высовывается в окно, сплёвывает и отбрасывает эту мысль как бесполезную.       — Прикидываешь, сколько там охраны? — спрашивает, даже не глядя на сидящего на соседнем сидении напарника.       — Много.       От полезности данного замечания Гэвин давится дымом.       — А конкретнее? Сколько там должно быть человек, чтобы самый совершенный кусок пластика на свете мог сказать, что их много?       — Я сужу вашими мерками, детектив. А для вас существует только три числа: ноль, один и много.       Ни капли не сомневаясь в том, что этот мудак не является девиантом, Рид всё равно может поклясться, что он получает удовольствия от подъёбов над ним.       — Ну и славно, — бурчит он. — И не говори нихуя. Пиздец ты полезный, конечно. Один и то лучше справился бы.       Его ворчание остаётся без ответа, и он выходит из машины, затягивается в последний раз и выкидывает сигарету себе под ноги, придавливая ещё тлеющий окурок ботинком.       Слышится хлопок двери, и в считанные секунды кофеварка на ножках оказывается рядом с ним. Рид фыркает при взгляде на цветные шмотки, выглядящие на нём максимально несуразно, в том числе и из-за размера. Коннор, настоявший на смене одежды, чтобы не выделяться в толпе своей андроидовской униформой, ниже и чуть тоньше этого ёбаного шкафа, поэтому толстовка смешно топорщится на плечах, а джинсы заканчиваются выше положенного, оголяя безволосые лодыжки.       Ах, и чтобы не «выделяться из толпы», им вместо служебной машины выдали какую-то обычную, благо, что не потрёпанную и года выпуска позже десятилетней давности. Но Гэвин так любит разъезжать по улицам Детройта с включенными мигалками, что сегодняшняя поездка отдаёт во рту вкусом размокшей от сильной влаги сигареты.       Жестом он манит напарника за собой и идёт к крыльцу, минуя лужи после недавнего дождя и лавируя между, судя по всему, местной достопримечательностью — засохшей блевотиной. На крыльце это путешествие становится не таким опасным и трудным — видимо, уборщики тут существуют, каким бы странным этот факт ни казался; но детектив сам останавливается, внезапно поражённый одной мыслью.       — Пиздец твой братец тупой, — произносит он вслух. — Одежду сменить тебе догадался, а о том, что твоя мигающая хрень в два счёта выдаст в тебе андроида, нет.       Он договаривает и замирает, смотря на ходячий холодильник, который остановился на ступень ниже и теперь был с него ростом. Сначала взгляд дёргается в сторону диода — он уверен, что тот привычного голубого цвета, но в данный момент он горит всеми цветами радуги из-за освещения. Это почему-то напоминает Риду о далёком детстве, когда они с Элом выпросили, каждый у своей матери, кроссовки, подошва которых меняла цвет при ходьбе, а после в первый же день испортили их в говно, прыгая по свежим лужам. А глаза… В светло-серых, почти неестественного оттенка глазах отражаются огни вывески, заставляя их казаться более живыми; это выглядит почти красиво, лишь всё тот же отсутствующий и застывший взгляд выдаёт полную незаинтересованность в происходящем.       Стоять на крыльце рядом с полудохлой бабой и пялиться друг другу в глаза — это пиздец какое романтичное занятие, конечно.       Моргнув и стряхнув наваждение, Гэвин снимает с себя шапку (да, несмотря на апрельское тепло, он всё ещё ходит в шапке и мёрзнет, потому что чувствительность к холоду сосёт) и натягивает её на напарника, тщательно закрывая диод.       — Так лучше, — оценивающе кивает, отходя на шаг и рассматривая проделанную работу. — Теперь ты выглядишь как долбоёб, но это тебе только к лицу.       Тостер на данное замечание никак не реагирует, даже не моргает в ответ, стоя с тем же каменным ебалом; Гэвин вновь начинает восхождение по лестнице, аккуратно переступая через бессознательное тельце, и толкает тяжёлую дверь. В нос сразу бьёт запах дешёвого алкоголя, смеси сотни разных марок сигарет и пота; возле барной стойки в истерическом ритме под музыку бьются тела — Рид с трудом напоминает себе, что это называется танцами.       Он привстаёт на носочки и пафосно, как в дешёвых боевиках, шепчет на ухо напарнику:       — Разделимся. Вдвоём мы покроем больше площади и не будем выглядеть, как две идущие по следу гончие. Если обнаружишь нечто подозрительное, то сигналь.       Вернее, он очень хотел бы пафосно прошептать это на ухо. На самом же деле он орёт во всю глотку.       Разумная кофемашина кивает и скрывается где-то в толпе; уже через секунду Гэвин теряет свою тёмно-бордовую шапку из виду. Он едва удерживается от желания сплюнуть прямо здесь и хмуро оглядывается вокруг. Куда бы первым делом пошёл абсолютно не подозрительный мужчина тридцати шести лет, попав в подобное заведение?       Конечно же, к бару.       Детектив проталкивается сквозь толпу, матерясь сквозь сжатые зубы, пинком отодвигает высокий стул и усаживается на него, тут же смещая вес и балансируя лишь на задних ножках. Любое резкое движение — и он полетит на пол, но как же эффектно это смотрится со стороны.       Гэвин критичным взглядом осматривает содержимое бокала своего соседа по стойке. Судя по приятному голубому оттенку, это либо изысканный коктейль, либо смесь дешёвой водки с тириумом. Несвязная речь мужчины, болтающего с барменом, и бьющая в нос вонь намекают, что второй вариант наиболее вероятен. У детектива на долю секунды мелькает какая-то мысль, но в песне из колонок до болезненного усиливаются и без того отдающие в голову басы и мимолётное представление выветривается быстрее, чем воспоминания о приемлемых для восприятия запахах в этом забытом богом месте.       Рид делает знак бармену, выслушивает алкогольное меню и заказывает напиток, название которого ему приглядывается больше остальных — «Голубой оргазм» или что-то в подобном духе. Только после он думает, что это наверняка пресловутая водка с тириумом.       Разумеется, напиваться во время выполнения задания он не собирается, особенно этой дрянью, к которой у него нет никакого доверия; лишь предлог посидеть за барной стойкой, не вызывая никаких подозрений и пользуясь возможностью рассмотреть всё вокруг. Пластиковый сканер, конечно, справился бы с этой задачей гораздо быстрее, но и Гэвин приходит к выводу, что их цель находится не здесь, ещё до того, как перед ним поставят заказанную жижу. А потому очень натурально изображает боль в животе и зовёт бармена:       — Слышь, где тут можно проблеваться? — Выслушивает ответ, всё ещё страдальчески кривя ебалом, и встаёт со стула. — Спасибо, чел, от души.       Пошатываясь, направляется в сторону туалета; внутри стоит запах ссанины и дерьма, от которого буквально разъедает глаза. Риду очень хочется откашляться, но он сдерживается из последних сил и направляется в сторону кабинок. И на первой же его ждёт неудача — стоит ему приоткрыть дверцу, как он видит мужика, сидящего на крышке унитаза, и стоящую на коленях между его разведённых ног бабу, которая увлечённо ему сосёт.       — Да ну нахуй, блять.       Не сдержавшись, он с треском захлопывает дверцу, оставляя эту сладкую парочку наедине, и топает к раковинам. Зачерпнув ледяной воды, плескает себе в лицо и тут же об этом жалеет, потому что его начинает трясти от холода. Стуча зубами, Гэвин поднимает взгляд и щурится, неприязненно глядя в зеркале. Отражение выглядит заёбанно и устало, а после пользуется тем, что рядом никого нет, показывает ему средний палец и высовывает язык, как малое дитя.       Будто напоминание, что отвлекаться от работы нельзя, Риду приходит уведомление о новом сообщении.       «Я нашёл проход в бордель. Он находится на втором этаже, лестница слева от служебного прохода на кухню. Имеется обширная база данных клиентов и замаскированная дверь, которая открывается только после сканирования отпечатков пальцев и сетчатки глаза».       И через несколько секунд ещё одно.       «Меня засекли».       Последнее можно было и не добавлять — тут же раздавшиеся звуки выстрелов перебивают оглушительную музыку, поднимается крик, а из кабинки с ошалевшими глазами вылетает тот самый мужик. Спасибо, что с натянутыми трусами. Гэвин смачно выругивается, ловким движением руки выхватывает пистолет из спрятанной под одеждой кобуры и вылетает из туалета под бабский визг позади.       Это будет весело. Охуеть, сука, как весело.       — …она выскочила из толчка, увидела у меня ружьё и как заорала! А ты же знаешь, как хорошо я пользуюсь пистолетом. Думаю, она была удивлена присутствию в комнате сразу двух скороСТРЕЛОВ.       Гэвин сам ржёт со своей тупой шутки, сминая сигарету и выкидывая её, будучи напряжённым настолько, что даже курить нет никакого желания. Мультиварка на соседнем сидении молчит, кажется, не находя слова кожаного ублюдка достойными ответа, что не мешает тому разразиться гневной тирадой:       — А ты, конечно, ума палата. Умудрился спалиться, даже ещё не начав взламывать их базу данных и не проникнув внутрь. И позволил себя подстрелить заодно, блять, сверхразум.       Рид на сто процентов уверен, что напарник раздражённо вздыхает, прежде чем в третий раз за их двадцатиминутную поездку домой объяснить:       — Я в пятый раз, — ладно, немного ошибся с расчётами, — говорю вам, что не смог бы проникнуть в бордель по причине отсутствия у меня сетчатки и отпечатков пальцев. А мои повреждения незначительны, я не вижу никакого повода для вашего волнения.       — Завали своё ебло. Не тебе указывать, блять, по поводу чего мне волноваться.       Гэвин с силой давит на тормоз, отчего машина останавливается у его дома слишком резко, взвизгивая шинами. Уже на улице невольно хмурится, разглядывая голубые потёки на чужом пиджаке, накинутом поверх шмоток Коннора — нахуя выдавать белую одежду андроиду-детективу? Чтобы издалека было видно, что он истекает кро… тириумом, конечно. Ёбаным тириумом. Когда он уже перестанет их путать?       Дома, стоит ему только повернуть ключ в входной двери, как он уже слышит громкое мяуканье за дверью и улыбается при мысли о скорой встрече с единственными живыми существами, способными поднять ему настроение в этот хуёвый вечерок. Рид максимально быстро сбрасывает куртку на стоящий в прихожей комод и присаживается на корточки, тут же протягивая ладонь котикам; вот только те, понюхав, брезгливо отворачивают морду и переключают внимание на пластикового урода, начиная тереться об его ноги. Конечно, от него ведь не пахнет ссаниной и дерьмовым алкоголем. И он никак не реагирует, если начать жевать его брючину. Он вообще, блять, ни на что никак не реагирует.       Молчаливо сглотнув это гнусное предательство, Гэвин стягивает ботинки, попутно пинает полку для обуви и топает на кухню, через плечо бросая микроволновке, чтобы тот кинул свой пиджак и чужую одежду в стиральную машинку. Желудок съёживается в комок от голода, пока он с тоскливым видом осматривает свои скудные запасы, а после перемещается к тумбочке, где хранит алкоголь. Он, ёбаный в рот, нажрётся сегодня. Слишком много всего для одного дня. Сначала котики с утра устроили погром на кухне, в участке сломалась кофеварка (нет, не та, которая сейчас устраивает перед котиками стриптиз в его ванной), старый алкаш не дал поиздеваться над его пластиковым питомцем, Фаулер доебался до хуйни, затем они три часа катались по одному району, собирая сведения и устанавливая наиболее вероятное расположение их цели, а после его напарник носился по всему клубу с подстреленным плечом, отлавливая виновников торжества и окропляя тириумом всех невольных зрителей этого цирка.       И всё бы ничего, но от воспоминаний о последнем у него до сих пор внутри всё трясётся.       Сам пластиковый урод, конечно, с непрошибаемым лицом говорил, что повреждения незначительные, но это не помешало детективу наорать на него и обматерить, заодно выплеснув эмоции и почувствовав себя немного лучше. Убедился он в правдивости его слов, когда ранение от пули за семь минут залатали прибывшие на место медики, воспользовавшись средствами из аптечки первой помощи для андроидов, но вместо благодарности за помощь или признания правоты тостера Гэвин только пробурчал что-то нецензурное себе под нос и закутался в куртку, потому что на улице стало ещё прохладнее прежнего.       Зато, блять, ёбаный Гарольд не постеснялся подойти к андроиду и хлопнуть его по плечу с громогласным:       — Отличная работа, Найнс! Ты напугал этих важных шишек до усрачки. Один до сих пор заикается.       Да сука. У жестянки есть сраное имя. И оно вообще не похоже на это уёбищное «Найнс», которым его до сих пор называет половина отдела. Гэвин, значит, несколько дней ломал голову над именем, чтобы потом почти все в итоге положили хуй и продолжали использовать тупорылое прозвище, которое его бесит. Нет, он на самом деле не планировал, что кто-то кроме него будет использовать данное им же имя, но… не «Найнс» же! Услышанное и увиденное только ещё больше испортило ему настроение, поэтому домой он ехал угрюмее тучи и всю дорогу ебал попутчику мозги.       Гэвин засовывает руку в тумбочку, шарит в ней пару секунд и вслепую достаёт бутылку. По иронии судьбы это — очень смешно, конечно — водка. Только это, конечно, не дешёвая параша, как в том прекрасном заведении, в котором им выпала честь сегодня побывать, а подарок милого сердцу двоюродного братца на, если он правильно помнит, прошлое Рождество. В комплекте ещё шла открытка, которая была вручную подписана лично Элом и, кажется, каждой Хлоей, потому что её (их?..) одинаковая роспись занимала лицевую и обратную сторону полностью. Водку Гэвин со злостью запихал в самый дальний угол тумбочки (как бы он ни ненавидел Камски, он не мог дать такому добру пропасть), а открытку выкинул в мусорное ведро.       Правда, через пару часов в хлам пьяным он достал её оттуда, положил между страниц своего еженедельника столетней давности, поставил в книжный шкаф и больше никогда его не открывал. Но это уже отдельная история.       Рид крутит бутылку, лениво читая надписи на этикетке, размышляя, стоит ли доверять своей руке такой ответственный выбор как «чем бы мне сегодня нажраться», но после мысль, посетившая его ещё в баре мимолётом, наконец достигает его полностью и огребает по затылку. Тириум. Блять, сраный тириум с водкой! Продолжая держать застоявшийся подарок в руках, Гэвин поднимается на ноги и идёт уже к другой полке, где у него стоят дой-паки с «голубой кровью» — ведроид объяснял ему как-то, что было бы полезно держать парочку дома на экстренный случай. Что имелось в виду под «экстренным случаем» — «я буду ранен незначительно, поэтому понадобится лишь восполнить недостаток тириума» или «я буду подыхать, а пара глотков тириума поможет продержаться хотя бы до приезда в Киберлайф» — Рид не уточнял.       Он садится за стол, держа в одной руке водку, а в другой тириум, и задумчиво рассматривает их, прикидывая. Он слышал, что в составе тириума есть какая-то хуйня, от которой можно опьянеть, но никогда не собирался испытывать это на себе. Да и в целом пить нечто, что у другого существа (не особо живого, но суть в целом не меняется) считается за кровь, ему всегда казалось диким. Особенно неоднократно наблюдая, как от вышеописанного жгучего коктейля уносит его коллег, пропитанных спиртом с ног до головы.       А если…       — Пластиковое недоразумение, пиздуй на кухню!       «Недоразумение», успевшее переодеться в свою форму, притаскивается вместе с мяукающей оравой, очевидно, решившей, что её сейчас будут кормить. Гэвину остаётся только закатить глаза.       — Эта хрень, — кладёт бутылку и дой-пак на стол и показывает пальцем на тириум, — вкусная?       Шкафообразный блендер склоняет голову к плечу и еле-еле заметно хмурит брови, отчего его лицо мгновенно меняет выражение.       — Я не чувствую вкус, детектив. И с человеческой точки зрения тоже не могу оценить. Если вы всерьёз заинтересованы этим вопросом, я могу найти в интернете отзывы людей, которые имели в своей жизни подобный опы…       — Нахуй, — Гэвин морщится, перебивая. — На ощущения людей мне насрать, я хотел узнать лично твоё мнение. Окей, для тебя у тириума нет вкуса, но тебе приятно его пить? Нравится?       — Если размышлять с точки зрения эмоционального удовлетворения, то я также не могу высказать собственное мнение по причине того, что я не способен что-либо испытывать, — как и всегда, тостер начинает занудствовать на тему своей бездушности, в подчёркивании которой нет никакой необходимости. — Но Коннор говорил, что ему нравится пить тириум, поэтому я могу быть уверен, что для девиантов этот процесс приятен.       — Отлично, значит, тебе нравится. — Гэвин кивает сам себе, старательно не обращая внимание на упоминание утырка Андерсона. — Что тебе сказали наши чудо-медики, кстати? Тебе нужно сейчас пить эту хрень?       — Несмотря на не представляющее никакой опасности повреждение, я потерял некоторое количество тириума, которое необходимо восполнить.       — Охуенно. Подойди сюда.       На стол бесшумно запрыгивает абсолютно чёрный кот, без единого цветного пятнышка, кроме зелёных глаз; грациозное создание зовут Габриэлем, и это самый первый кот, который поселился у Гэвина, единственный, кого он купил, а не подобрал на улице и приютил. Он невольно улыбается, вспоминая, как первые дни не мог привыкнуть к присутствию ещё одного живого существа в квартире, спотыкался об него в темноте и клеил пластыри на покусанные лодыжки, а после уже не мог представить, как раньше жил без этой приятной тяжести на коленях, уютного довольного мурлыканья и ежевечерней битвы за место на подушке, которую почему-то постоянно проигрывал именно он.       А после Габриэль в первую же встречу с пластиковой куклой начал тереться о его ноги, мурчать и всячески проявлять знаки дружелюбия, не оставив Гэвину никакой надежды, что у него однажды появится союзник в ненависти к пластиковым уродцам. Маленький предатель.       — Не смотри на меня так, — говорит он внимательно наблюдающему за ним котику, вскрывая упаковку тириума зубами. — Я совершаю огромную ошибку, а ты даже не собираешься меня остановить.       И отпивает разом почти треть содержимого. И сразу об этом жалеет. От резкого химического вкуса во рту и носу (каким вообще, блять, образом) начинает жечь, а глаза слезятся; Рид поспешно кладёт открытый дой-пак на стол и, пока не передумал, хватает тостера за высокий воротник чёрной рубашки, притягивает к себе и засасывает. Благо, что тот догадывается сразу открыть рот, и Гэвин через поцелуй передаёт жидкость ему — слишком неумело и неаккуратно, потому что часть стекает по подбородку вниз, неприятно холодя кожу. Он перемещает ладонь с ворота на чужое горло и чувствует, как кофеварка сглатывает, как тириум, выбрируя, спускается вниз по трубкам и как зарождается тихое мычание, пока что не наполненное механическими отголосками машинного кода. Пока что.       Это охуенно, если не учитывать, что во рту у Гэвина жжёт так, будто он сожрал банку перца за раз. Он отстраняется буквально на пару сантиметров, чтобы вытереть рукавом лицо, и усмехается, глядя в светло-серые глаза напротив. Всё ещё адекватные и осмысленные, но он знает, что это легко исправить.       — Если ты скажешь, что тебе не понравилось, я тебе въебу, — предупреждает он сразу, — потому что для меня это на вкус как ёбаный бензин.       — Я надеюсь, что вы не слишком много проглотили, потому что приём тириума в чистом виде может иметь неприятные для вас последст…       — Тебе понравилось, блять?       Диод на чужом виске на долю секунды мигает жёлтым.       — Да.       И Гэвин победно ухмыляется, потому что это, блять, самый первый раз, когда он добился от пластикового уёбища хоть какого-то своего мнения, не отсылок к тому, что он ничего не чувствует, не пространственных размышлений о возможной реакции других людей или ведроидов, а просто своего сраного мнения. Он ещё ни разу не видел, чтобы кто-то с таким сложным лицом произносил обыкновенное «да», но он наконец услышал это.       — Но я всё равно считаю необходимым сказать, что вам не следует повторять данный опыт, несущий для вас угрозу вашему здоровью.       — Да, да, не занудствуй, — отмахивается он, потому что ему, в целом-то, на сказанное насрать.       Он вытирает губы тостера от тириума и надавливает тому на затылок, заставляя наклониться, обвивая за пояс и целуя; и насколько же, блять, приятно ощущать отклик, как тостер приоткрывает рот ему навстречу, как он поднимает руки и обнимает его за шею, как вжимается в него крепче, будто действительно чувствуя желание быть ближе.       Гэвин помнит их первый поцелуй, когда ведро с болтами стоял, как истукан, а после с тем же каменным ебалом слушал, как следует реагировать. А сейчас всё было по-другому — надо же, ёбаный искусственный интеллект и способность к быстрому обучению влияют даже на умение целоваться.       Расслабить губы.       Коснуться.       Обнять.       Прикрыть глаза.       Выдохнуть.       И теперь их поцелуй чувствуется, блять, живым, пускай и с химическим привкусом тириума. Гэвин почти забывает, что сосётся не с человеком, пока не проталкивает язык глубже в чужой рот и не слышит в ответ сдавленный протяжный стон. Люди не стонут так от обычных поцелуев.       О, он знает от собственного братца, что у высокотехнологичных собратьев человечества есть эрогенные зоны, одной из которых язык и является. А ещё он знает, что стонущий ему в рот кусок пластика — это самая совершенная модель андроида-детектива. Что в свою очередь значит, что его рецепторы безупречны. Самые чувствительные в мире.       И это, блять, заметно. Он выгибается в чужих руках, мелко вздрагивает, будто от слабых разрядов тока, пальцами сжимает его кофту на спине и издаёт эти звуки, от которых у Гэвина бегут мурашки по коже. Рид давит своим языком на тёплый влажный язык тостера, прикусывает его мягкие, почти нежные губы, сжимая пальцы в волосах, оставляя от идеальной причёски только растрёпанное гнездо; и наслаждается реакцией, этой чувствительностью, которую он никогда в жизни не думал увидеть от ёбаной консервной банки.       Они целуются так самозабвенно, будто это последний день их жизни, льнут друг к другу, как изголодавшиеся по воздуху. Или Гэвину лишь мерещится это от накатившего возбуждения, но плевать, насколько же плевать, когда кофеварка в голос стонет так, будто они не просто сосутся, а жёстко и горячо трахаются; хотя, может, для него по ощущениям так и есть. Это заводит — блять, он не может это отрицать. Заводит даже больше осознания, что андроид сам желанно тянется к нему за поцелуем, сколько бы он ни пиздел про то, что он ничего не может чувствовать и ничего не может хотеть. Конечно, блять, он настолько ничего не может хотеть, что даже не даёт партнёру отстраниться, наклоняется следом и в протестующем жесте сжимает пальцами чужие плечи, пока Гэвин с ухмылкой не оттягивает его за волосы назад, облизывая губы и обрывая оставшуюся между ними ниточку слюны.       — Перестань, — произносит он, запинаясь от недостатка воздуха и волны жара во всём теле, — перестань. Я не ёбаная машина. Я не могу удовлетворить тебя одним языком.       Он шумно вбирает воздух через нос, едва сдерживаясь от фырчанья, как большой довольный пёс; восстановив дыхание, он смотрит на тостер и не может сдержать довольной усмешки. Жёлтый, жёлтый, красный, снова жёлтый — диод перемигивается этими двумя цветами, в полутьме освещая кухню. Рид почти неосознанно любуется выражением полной отстранённости от происходящего, мутным взглядом, в котором не осталось ни капли привычной собранности, всё ещё приоткрытыми влажными губами, которых так и тянет засосать вновь, но ему приходит идея получше.       — Хочешь, доведу до оргазма? — не дождавшись ответа, Рид заговорщицки улыбается. — Иди сюда.       Под «иди сюда» он имеет в виду «отступай назад»; он планирует прислонить блендер спиной к стене, чтобы было удобнее, но на пути попадается кухонный стол. Впрочем, это только идёт ему на пользу; он заставляет почти безвольного напарника сесть на столешницу, разводя его ноги и устраиваясь между ними, вновь вжимаясь в его тело, пальцы одной руки поднося к губам, а вторую кладя на бедро и жадно оглаживая.       — Открой рот, — тянет он, почти хищно улыбаясь, — будь хорошим мальчиком, Ричард.       Во рту у андроида, как и положено, горячо и мокро; пальцы Гэвина мгновенно становятся влажными от слюны, когда он пихает их внутрь до основания, надавливая на язык. Чужой стон перерастает в машинный спектр, по звучанию напоминающий ему уведомление об ошибке; он слышал это столько раз, но никогда, блять, не привыкнет. Он ослабевает и усиливает давление на язык, задевает то кончиками, то всей длиной, вытаскивает почти полностью и засаживает после до упора, вставляет тягуче-медленно и срывается на быстрый ритм, отчего ему почти слышится пошлое причмокивание.       И он не может отделаться от навязчивой мысли, что       он       ебёт       ебучего       андроида       в рот.       И ему это пиздец как нравится.       Он раздвигает пальцы во рту и обхватывает скользкий язык с двух сторон, ничуть не брезгуя, сдавливая его, и тостер награждает его громким стоном, переходящим в механический скулёж. И это, блять, горячо, Гэвин искренне не понимает, почему его заводит эта реакция, но позволяет себе наслаждаться зрелищем; второй рукой он гладит по бедру и после находит чужое запястье — ещё одно чувствительное место, где провода располагаются близко к коже и при сильном давлении их можно пережать. Он с силой обхватывает его пальцами и чувствует, как по трубкам внутри ритмично течёт тириум.       Это почти как сердцебиение.       — Тебе нравится, скажи мне? — Рид ухмыляется, всматривается в чужое лицо и сам отвечает на собственный вопрос: — Тебе нравится. Ты такой блядский, Ричард.       Он прижимает запястье к столешнице, одновременно вдавливая в стол и самого тостера, ощущая его дрожь; они так близко друг к другу, что он чувствует каждое движение, каждый вздох, каждое вздрагивание, отдающееся вибрацией и в его собственном теле. Ему мерещится чужой жар, которого не может быть, он проталкивает пальцы одной руки в рот ещё глубже, а второй максимально стискивает запястье, что его собственная ладонь мгновенно немеет, а Ричарда настигает оргазм. Он почти неестественно прогибается в пояснице, его голос звучит потоком системных ошибок, он крупно вздрагивает в последний раз и обмякает, запрокинув голову назад.       Гэвин медленно вытаскивает слюнявые пальцы изо рта тостера, отстраняется и смотрит тому в лицо.       Жёлтый. Красный. Жёлтый. Красный. Красный. Красный.       Частично сползший скин обнажает белый пластик на скулах и губах; самое странное, что это не отталкивает Рида, не вызывает отвращения — кончики пальцев дёргаются от мимолётного желания прикоснуться, которое он тут же гонит от себя прочь. Лицо выражает всё и ничего одновременно — должно быть, последствие многочисленных программных сбоев, которые, собственно, он и обозначил словом «оргазм» для более человеческого представления происходящего. Гэвин переводит взгляд на чужие глаза и ухмыляется. Неестественно светлые, в них не отражается никакого смысла, никакой человечности. Они не выглядят так, будто что-то понимают. Пустые глаза такой же пустой пластиковой куклы.       А ещё они красивые.       Гэвин отступает, будто обжёгшись. Без его опоры тостер слегка заваливается набок, роняя голову на грудь. Ничего, даже если упадёт, то больно ему не будет — он успокаивает себя этим, отходя к окну и открывая его, впуская в кухню прохладный ночной воздух. Его тут же начинает знобить; он берёт сигарету из лежащей на подоконнике пачки и закуривает, глубоко и судорожно затягиваясь.       В голове проносится мысль о курении после секса, и тишину кухни разрывает его нервный смех.       — Детектив?       Пришёл в себя, как же, справился с наплывом программных сбоев. Рид оборачивается и вновь — в какой уже раз за этот блядский вечер — рассматривает чужое лицо. Вновь непроницаемое, не позволяющее взгляду проникнуть глубже этой пластиковой маски, ровная безукоризненная осанка, ни единой лишней складки на одежде, разве что слегка растрёпанные волосы, что смотрится абсолютно естественно — идеальная машина, готовая к исполнению приказов.       И не эта идеальная машина пару минут назад стонала оттого, что её ебали пальцами в рот. А сейчас у тостера даже голос не сбоит — надо же, как быстро вернул себе контроль над голосовым модулем. Гэвина бесит эта невозмутимость. Бесит это каменное еблище, которое не меняется ни при каких обстоятельствах и не выражает никаких эмоций. Бесит, что для него произошедшее ничего не значит — а для куска пластика это ещё больше ничего не значит.       Как же он ненавидит, блять, сраных андроидов.       — Иди нахуй, блять, — почти рыком огрызается Рид. — Съеби на балкон и закройся там. Видеть твою мерзкую рожу не хочу.       У пластикового компьютера даже бровь не дёргается от неоправданной агрессии в свою сторону; он спокойно разворачивается и выходит из кухни — то ли правда пойдёт на балкон, то ли просто засядет в другом конце квартиры и будет пялиться в стену, что он обычно и делает, когда у них нет работы на дом. Да и максимально срать, в общем-то.       Было бы, если бы половина котиков не ушли вслед за тостером из кухни, трясь об его ноги и мяукая на повышенных тонах, а вторая половина не смотрела на него так, будто спрашивала, что за хуйня только что произошла.       Экран телефона загорается со звуком входящего сообщения от контакта «бесполезный Чмоамски».       Гэвин страдальчески стонет и прячет лицо в ладонях, обжигая пальцы сигаретой.       Хуже этого вечера ничего быть не может.