У него есть время

Душераздирающий хриплый крик сотряс стены старой заброшенной лечебницы для душевнобольных. Он повторялся с завидной периодичностью, охватывая эхом каждый уголок больницы, и сейчас это здание напоминало древнюю пытку — медного быка. В него погружали провинившегося и закрывали, а затем, под металлическим брюхом жуткой скотины разжигали огонь, заставляя жертву жариться заживо и кричать. А крик проходил через специальный сложноустроенный механизм, являясь публике в образе бычьего рёва. Муторная работёнка была — соскребать останки человека со стенок. Вот и Лечебница сейчас, подобно адскому механизму, извергала крик боли юноши в виде рыка какого-то неизвестного доселе монстра, что призван охранять неприкосновенность давно не стерильных помещений. Над кричащим столпились пара ребят, которые, глотая слёзы, старательно накладывали шину на ногу младшего, из которой, свозь разорванное мясо и кожу, торчала переломанная кость, поблёскивая в свете фонариков ярким красным цветом. Самых младшеньких Уджин увёл в другую палату. Джисон светил с двух фонариков на ногу Феликса, давая старшим, Минхо и Чану, возможность видеть, где и что накладывать. Феликса ломало, крючило и буквально уничтожала боль, очаг которой в ноге, но которая стремительно расползлась по венам вместе с кровью, заставляя при малейшем прикосновении к ноге в любом участке изгибаться и орать так, что горло срывается. Через 7 минут Феликс уже не кричит. Он хрипит, жалобно подвывает, глядя на вывороченное наружу мясо из ноги и молясь, чтобы выжить. — Ликс, кровь не останавливается, придётся заливать спиртом. — Чан закусил губу и жалобно смотрел на младшего, гадая, почему же он ещё не отключился. Хотя, это к лучшему. Так они хотя бы знают, что хоть их солнышко хоть и померкло, но это не навсегда. Пока что не навсегда. Феликс снова заскулил и заёрзал, заметив в проходе слабое свечение, которое, словно дымка, было растворено в воздухе вбежавшим в комнату Хёнджином. Он держал в руках найденную на одном из верхних этажей аптечку, на поиски которой он потратил непозволительно много времени. Брюнет содрогался от подступивших к горлу слёз, которые будто когти драли глотку изнутри и, чёрт возьми, Джин сейчас был бы рад только, окажись они настоящими. Потому что Феликса видеть таким бледным, грязным и заплаканным — равносильно ножу, раскалённому, которым по сердцу вырезает фразу «Не уберёг». Феликс ребёнок, за которыми было нужно следить ещё с того момента, как они только спустились с холма, подходя к резным воротам лечебницы. Блондин радостно скакал, в сладком предвкушении рассказывая, как он хочет полазить по заброшенному месту. Ведь у него своя история, своя атмосфера и своё очарование, о которых взахлёб болтал Ли, прерываясь лишь на минуту иногда, чтобы дыхание перевести, ведь он и про него забывал, вынося Хёнджину мозг кучей рассказов о том, что об этой больнице нашёл в Интернете. А Хёнджин только вид делал, что слушал, а сам внаглую, с маниакальным блеском в глазах сжимал крохотную «лапку» австралийского котика и улыбался, поглаживая маленькие пальчики парня. Из воспоминаний его вырвал громкий крик Минхо и тупая боль в районе поясницы.  — Дыши! Феликс! Феликс! Ли, черт тебя дери! Не смей сдыхать здесь! — орал однофамилец австралийца, судорожно обрушивая шквал пощечин на веснушчатые щёки. Джисон, громко рыдая, схватил старшего поперёк тела, в спину уткнулся и оттащил от побледневшего тела. Хёнджин в волосы вцепился и громко заревел. Младшие в соседней палате поняли всё быстрее, чем Уджин, и разрыдались, оседая на пол и прижимаясь друг к другу. — Он же говорил… почему я… я должен был…- бессвязно бормотал Чан, глядя на бездыханное тело. Феликс стоял позади всех, наблюдая и навзрыд крича вместе с остальными. Умирать страшно, холодно. Хёнджин никогда не давал мёрзнуть Ли, всегда в плед кутал, да обнимал со спины крепко-крепко, аж до хруста костей. И чай горячий с корицей делал. Сладкий-сладкий, но не слаще тех поцелуев, что ежедневно дарил ему. Медленные, тягучие и приторные — карамель. Губы Хвана всегда карамельными на вкус младшему казались. Ликс вздрогнул, когда его руки внезапно коснулось что-то холодное. Нет, ледяное. — Ты чего тут делаешь? Тебе рано ещё тут находиться! — проговорил коротышка во всём чёрном. Ли оторопел от такого вопроса. Его он ввёл в замешательство, ведь по сути он и сам не знал, какого чёрта здесь. — Пол скользкий и лестницы крутые привели меня сюда, вероятно? — полувопросительным тоном, с придыханием быстро пробормотал Ли. Парень в чёрном устало потёр переносицу. — Глупый ребёнок, ну сколько я могу тебя вытаскивать, а? Я, конечно, понимаю, весело, интересно лазить где не попадя, но обещай, что не будешь мне устраивать таких сюрпризов. Я отлучился на пару часов, а ты уже умереть успел, — с раздражением проговорил парень и подошёл к телу, которое навзничь лежало на полу. Он склонился над бледным лицом и аккуратно так, невесомо, губами груди тела Ликса коснулся, да так, что того теплом и током прошибло. И спать захотелось, очень-очень. Настолько, что блондин упал рядом совсем с Хваном, а глаза открыл через 15 секунд, хотя они показались вечностью. Ногу резко прошибло болью и теплом, от чего юноша поморщился и заёрзал. Хван, заметив шевеление, тут же подскочил к младшему и приподнял голову. — Феликс? Фел! Фел, не засыпай опять, Ликс! На это блондин лишь улыбнулся, мягко так, тепло и ободряюще, и вырубился. — На этот раз ты его спас. Доволен? — к парню подошёл полностью одетый в чёрный мужчина, чьё лицо было сокрыто капюшоном. Он был словно плотный сгусток тени. — Более чем, — ответил парень и поднялся, отходя от Феликса. — Чанбин, он же не будет с тобой, пока жив. Зачем ты это делаешь? Если бы он умер, у тебя был бы шанс быть с твоим любимым, — заговорчески проговорила «Тень», соблазнительно вырисовывая на подкорке Со картины совместной жизни Ли и его собственной. — Слушай, он рано или поздно умрёт, и как по мне торопиться некуда, а вот он пускай поживёт весело. Всё равно встреча со мной для него неизбежна, но я максимально отсрочу её. — Со как-то тепло улыбнулся, глядя, как блондина с перевязанной ногой на руках выносит Хёнджин. — Ты идиот. — Не больше тебя, — и, щелкнув пальцами, брюнет растворился в темноте.